Змея ползла, кружилась, озиралась по бокам
И страх внушала всем домам.
Ее повадки всем известны: то притаится, потом прыжок
Срубает жизнь под корешок,
Кладет людей в пустой мешок,
Съедает души — и в горшок.
И отсыпается до утра,
Пока не болит голова,
А если голова болит, ее нужно опохмелить.
И змей тогда проснется снова, налил в стакан, и все готово!
Бежит коляска по росе, срываю лебеду,
Бежит по ровненькой косе, попала я в бедую
Сломала я себе хребет, упала на бегу,
В больницу скорая везет, коляску я веду.
И вот уже который год бегаю по лужам,
И мой хребет пошел на лом,
И не хочу я кушать.
В коляске я давно сижу, прыгаю по снегу
И лишь только полежу, приступаю к бегу.
И не хочу сидеть в седле, горевать разлуку,
Хочу ездить на метле, разгоню я скуку.
Я доказываю всем, и себе тем более,
Что это нужно даже всем, и тебе тем более.
Моя жизнь не образец для подражания,
И моей жизни не конец, а только для рождания!
Наведу себе мосты, разведу я скуку,
Отращу себе усы, вот такие, с руку.
И куплю себе коня, и поскачет в зиму.
Только как он без меня, тянет он резину.
И возьму тогда седло, закреплю на спину,
Сяду я тогда в него и поеду в зиму.
Как я хочу ускакать на коне,
Чтоб не только скакал, но и летел по воде,
Чтобы крылья его были больше моих,
Ну а ноги были сильнее твоих,
Чтобы взмахом своим улететь на Луну,
А ногами своими поднял с моря копну,
Чтобы грива играла блеском Луны,
Чтоб рукою мог дотянуться я до звезды,
Чтобы конь мой блестел закатом зари
И чтобы песни мне пел от зари до зари.
На глаза я смотрю боевого коня,
Они так огромны, удивляют меня,
Цвета они алой зари.
И ему говорю: «Ты не дури,
Сейчас мы поедем с тобой далеко,
Так быстро поскачем, взмахнешь ты крылом,
И мы с тобой улетим навсегда,
И останется след от нас на века».
Блядей на свете море, не вычерпать до дна.
И ходят, бродят, просят, хотите вы меня?
И вот домой приводишь, включаешь патефон,
Себя ты не заводишь, кусаешь свой батон.
Какая на хуй ебля, когда голодный ты.
Бутылку водки ставишь и накрываешь стол,
Отвариваешь картофель: «Помой, подруга, пол,
Живу один, подруга», — усаживаюсь за стол.
Не буду же уборщицу я нахуй нанимать?
Не буду у тебя я время отнимать?
Полы мене помыла, и даже туалет,
И волком тут завыла, увидела портрет.
Портрет был моей мамы, когда ей было двадцать лет,
Она маму не забыла, достала табурет.
«Не знала, что у меня есть братик, ведь я давно ушла.
Ходила тогда в садик и в магазин зашла.
Домой я не вернулась, я потеряла стыд,
Когда я заикнулась, семьи и след простыл.
А как искать, не знала, и села, зарыдала.
Слеза бежала больно, дорогу все искала…
Мои помчались годы, стала совсем большой,
Не помогли мне роды, ребенок стал чужой.
Теперь хожу по хатам, обслуживаю персон,
Порой покроют матом, какой тут нахуй сон».
Плакали мы вместе, водкой запивала,
Рыба даже в тесте плакала, рыдала.
Сколько слез пролито, не считали мы,
Водки тут разлито, сигареты дым.
Всю ночь проговорили с нею до утра,
С работы мама тут еще зашла.
Стоя в дверях, она застряла и тихо, тихо застонала.
Она стояла, обомлевши, и слезы полились рекой.
И даже гусь окоченевший растаял сразу под слезой.
Слеза текла, тянулись руки к своей кровинке, что есть сил,
И лишь гортань ее рыдала, кричала, выла, аж навсхлип.
Ее трясло, знобило сердце, как будто вновь сестра ушла,
И только сердце говорило: твоя дочь стоит, она жива.
Но сердце матери рыдало кровавой красною слезой.
От остановки сердце замолчало, закончив путь свой роковой.
Уставший взгляд блуждал по улице,
Уставший взгляд спешил домой,
А это кто спешит по белой кашице
И по булыжной мостовой?
Как он устал от жизни этой,
Как он устал от этой суеты!
И заметает снег убитый,
И заметает все следы.
Спешит всегда он на работу,
Спешит всегда к себе домой,
И, находя себе заботу,
Идет как будто деловой.
Пустая трата на работе,
И время убивает там.
И только он всегда в заботе,
Чтоб деньги положить в карман.
За это я его не осуждаю,
Я только в этом признаю
И только лишь в одном гадаю.
Я улечу к себе в Москву.
Бегут колеса по дороге, бегут по булыжной мостовой,
И на дороге одни пороги, подъем до цели такой крутой.
Но ты вращаешь те колеса, и на педали жмет судьба,
И не добраться тебе до плеса, крутить устала уже рука.
Жизнь, она такая штука, педали приходится крутить,
И жизнь она не только мука, а радость в том, что можешь жить.
Что можешь жить, вращать колеса, вращать тогда, когда захочешь ты,
Плевать на то, что нету плеса,
А то, что есть, — желанье жить!
Лежит замученный солдат, лежит он в грязной луже,
Забыла Родина его, и сам он никому не нужен.
Он грудью защищал страну, бросался он на пули,
Ему, как никому, хотелось только пули.
Бросался в пекло и под танк, он шел на амбразуру,
И Родина ему: «Вперед!», и получил он дулю.
Бросала Родина его по странам, континентам,
И только вышло то всего, что не нашел там места.
И вот лежит он в грязной луже, прописан там он так давно.
Кругом одни лишь только мужи, права качать и им дано.
Солдату дали под говно, и больше он не нужен.
А он вновь готов подняться в бой, за Родину свою.
За Родину и жизнь готов отдать, и я отдам свою.
Летят в траншею пули, бомбы, снаряды адские летят,
Сидишь в траншее, как в катакомбе, снаряды все разворотят.
Кругом ты слышишь визги, вопли, и слышен даже русский мат,
И ты пускаешь даже сопли от мертвых вывороченных солдат.
И запах крови, запах смерти, по всей траншее идет душок,
И не хватает даже чести отдать приказ идти вперед.
Бомбы, пули и снаряды дело сделали свое,
И вот нет уже команды, и не получит мать письмо.
Мы умирали за победу, и командир кричал за веру,
И Сталин жил в груди у нас, и выполняли мы приказ.
Сидя в траншее, умирали и жизнь свою мы отдавали
За Родину свою, и точно так же за твою.
Я хочу поделиться душевным теплом,
И чтобы ты нуждалась всегда только в нем,
И чтобы только любила, но не меня,
И чтобы только хотела, его лишь любя.
Я бы мог написать еще много теплых слов,
Но у тебя есть мужчина, Дмитрий Певцов.
Люблю я белую рощу, в ней столько белизны,
В ней столько белой мощи, что убегают пни.
Осиновые чащи, дубовые сады
В подметки не годятся, и убирайся, гниль.
В березовую чащу хожу я иногда, когда бывает грустно, и плачу я тогда,
К березкам прижимаюсь и обнимаю их, и к ним тогда ласкаюсь,
И плачу я за них.
Они дают мне силы, и дарят мне любовь, и нет такой вот гнили в любви,
Чтоб разбивала в кровь.
Летят журавли, летят, проплывая, летят они надо мной,
И я вместе с ними, желая, хочу улететь я домой.
Кругом тут ограды, стоят автоматы,
Колючая проволока бежит по лицу.
Сквозь проволоку вижу одни лишь закаты, и слезы бегут по стеклу.
Меня посадили на строгий ошейник, за что только, я не пойму.
В жизни моей был только крестник, доверился я ему, подлецу,
Он попросил передать только сверток, что было в нем, я не знал.
А был в нем мертвый ребенок, которого я так долго искал.
Тот ребенок был моим сыном, когда я узнал, я плакал, рыдал,
Но меня тут мгновенно скрутили, и суд меня не оправдал.
Текут слезы на колючую проволоку и плачут надо мной журавли,
Мне бы в руки только б иголку, я бы крестника расшил на куски.
Мне мальчик признался: «Люблю я девчонку,
я встретил случайно, ходил я в кино».
Порадовался я тогда за мальчонку, но не знал, что будет потом.
С тех пор прошло много лет, я встретил его, и он рассказал,
что было, что нет.
«Шли мы по улице так, вечерком. Мы целовались, все сияло кругом,
Птицы нам пели, пел соловей, даже запел нам бурый медведь.
Как тогда хотелось нам жить, с друг другом встречаться,
друг друга любить,
Кружиться в танце вдвоем, все цвело, распускалось, словно весной.
Горят фонари, поет старый сверчок, на ветку залез седой паучок —
Хочет мне что-то сказать, но слезы текут, я не стал его ждать.
Шли мы, гуляли, дождик нам пел, вдруг к нам подходит старенький пень
И говорит: печалюсь я, девчонка эта, она совсем не твоя.
Должна она умереть и грех свой этим стереть.
Разозлился я тогда на старика, ударил сильно я его тогда.
Девчонка смеялась, шутила, потом взяла и сильно загрустила.
Говорит: я не могу идти, завтра ко мне ты зайди.
Я почувствовал боль, будто на рану сыпали соль,
И пошел ее провожать. На меня она стала кричать,
Я обиделся и ушел, и к соседу тогда я зашел.
И остался я ночевать, вместе водку с ним выпивать.
Когда утром к ней пришел, ее дома не нашел.
Ее мама постарела, поседела, почернела.
Больше нет моей Светланы, в морге бьют одни фонтаны.
Глупый был вопрос: когда? Она ответила: вчера.
Подходила она к дому и кирпичному разлому,
Ждали там ее щенки и сказали: не кричи.
И заткнули быстро рот, вырыл яму себе крот.
Ее раздели догола, она кричала, как могла,
Извивалась как змея, издевались, текла сопля.
А потом взяли, придушили и бутылку водки осушили.
Мои ноги тут седыми стали, руки рвал я с волосами,
Поднимался и вставал, я вопил, кричал, стонал.
Все кружилося кругом, моя жизнь стала кувырком.
На 100 лет вперед я постарел и до макушки поседел.
Теперь хожу я на могилу и жду, когда к ней я сгину».
У девочки сломалась судьба, нет теперь позвонка.
Были сломаны кости, и остались одни только мозги.
И сидит, и рулит она на коляске, была она в такой свистопляске.
Шили бинты, качали матрасы, катетер вставляли из засады.
Волосы лезли у ней на подушку, она приложила голову к ушку
Послушать, как стучит голова, вроде вчера была жива.
Ездит, слоняется она по палатам, привыкла она к людям,
к белым халатам,
Который год лечит звонки, убрали у ней ее позвонки.
По жизни привыкла она к этой коляске
И не желает быть другим в такой свистопляске.
Никогда не жалею вдогонку
И ложусь я в постель, ложусь я на шконку.
То, что сделал, за то господь наказал
И об этом вам рассказал.
Мне страх хотелось поглядеть, его поближе разглядеть,
С чем его едят и пьют, с чем вообще его жуют.
И вот судьба забросила меня, где обосрался сам бы сатана.
Попал в такой я переплет, что захотелось жить еще.
Попал я в 43-й год, война, и холод, и мороз.
Бежит по коже гнида, горит еще машина,
И пули тут свистят, и тут еще меня бомбят.
Убить меня хотят, а тут подбросили котят,
Они пищат и есть хотят, и где пожрать еще мне взять,
Я сам голодный третий день, на закусь есть один свинец,
Которым пичкает фашист, а я с утра еще не сыт.
Сварил я бедных трех котят и быстро, быстро их сожрал…
Проснулся я в поту холодном и оказался очень мокрым,
Со страха обоссался я тогда, и от сна не осталось даже следа.
Хожу и радуюсь я жизни и не хочу такой я больше тризны.
Соломенная крыша, соломенная кровать.
Который год под крышей живет родная мать.
Здесь замуж выходила, потом меня родила,
Мужа хоронила, в лес по дрова ходила.
Все приходилось ей одной, все приходилось ей самой,
Варить, пахать и сеять, слезу свою рассеять.
Досталось бедной маме, живет как будто в яме.
Приехал я в деревню, встречает старый дом,
Крыша покосилась, ремонта просит он.
Мама еле ходит, костями шевелит.
«Меня ты похоронишь, — она мне говорит. —
Чувствую, умру я, приходит час и мой».
Слезы побежали у рябины той,
Заплакала березка, стоявши у крыльца,
Клен наклонился низко, поцеловал меня.
Мама, моя мама, любимая моя,
Меня ты воспитала, меня ты родила.
Себя ты обделяла, всегда кусок давала хлеба своего.
Вырос сын любимый, уехал в город он
И вот теперь приехал на свадьбу похорон.
Завывает, сука, грусть моя, печаль,
Ведь какая мука, потерять мне мать.
Слезы набегают, плачу от тоски,
И под самой крышей плачут колоски.
Нету больше мамы, схоронил ее,
Дырявые карманы только у нее.
Все мне отдавала, жалея лишь меня,
И когда рожала, любовь мне отдала.
Люблю я жаркие губы, так и хочется к ним губами прильнуть,
И люблю я красивые груди, так и хочется хвостом тут вильнуть.
И своими руками лаская твое тело, упругую грудь,
И своими губами играя, разгоню унылую грусть.
Из моего сердца вытекает любовь,
А вместе с ней горячая кровь.
Убили сердце, убили любовь,
Никто не сможет вернуть мне любовь.
Суета, суета, осталась в постели одна нагота тут у меня,
Я ее, суку, раздел и бутылкой с водкой огрел.
Теперь лежит в постели, песни поет, про родину что-то орет.
Слушать ее я не стал, взял и с постели ее тут же согнал.
Пусть песни поет, но не у меня, скоро с работы придет моя тут жена,
Дочек нужно забрать из садика мне, пряжка сломалась у меня на ремне.
А тут суета, бегает рядом, дождь тут пошел на меня прямо градом.
От дождя не стал убегать, даже не стал суету укрывать.
Пусть вместе помокнет со мной, пусть даже дождь идет проливной.
Суету свою разгоню и жене своей помогу.
Она у меня одна, со мной ляжет в постель только жена.
Машина бежала вдоль полотна, на повороте упала, загорелась она.
Вылез из машины седой мужичок,
На пригорке свистел веселый сверчок.
Посмотрел на машину свою, плюнул, ругнулся, сказал: мать твою.
Ездит теперь на другой он машине,
А точно так же и на другой он резине.
Любить так любить, как в последний раз,
И сердцем сгореть один только раз.
Хочу я любить всем сердцем ее и на руки брать лишь только ее.
Не дам я в обиду ее никому, ни господу богу, ни черту, даже ему.
Буду крышей, буду стеной, только чтобы была рядом, рядом со мной.
Буду огнем ее согревать и лишь только ее буду ласкать.
Занимались ли вы любовью под солнцем, занимались ли вы под луной?
Я хочу рассказать, как заниматься любовью не только под солнцем,
А заниматься любовью лишь под луной.
Вы лежите на мягком матрасе, и подушка под головой,
А не лучше ли спать на сене, и душистый клевер у вас под ногой?
Вы занимаетесь любовью на сене, да еще при голой луне,
И душистый клевер к вам ползет по ноге.
Вы почувствуете его сразу, холодок пойдет по воде
И своим хмельным ароматом будет вам играть на трубе.
Веселящую песню заводит теплый ветер с южных морей,
И вас он на сене заводит, и любимой шепчешь: будь ты моей!
Луна освещает жарко, и звезды падают вниз,
И очень бывает жалко, что это луны каприз.
Утром земля разбудит, выползет, словно смерть.
Больше такой ночи не будет, молния сверкнет словно плеть.
Много на свете я женщин любил, много тогда еще разлюбил,
Но запомнилась мне только она, светловолосая Нина одна.
Встретил случайно ее я в лесу, она заблудилась, я сказал: провожу.
Вывел ее на тропинку одну, сорока сказала, я путь покажу.
Утром звонит телефон: «Здравствуй, родимый, здравствуй, родной,
У тебя телефон городской?». Сперва я не понял, кто говорит.
Она говорит: «Это Нин! Ты путь указал в магазин.
Я та, которая заблудилась в лесу. Не думала, что я тебе позвоню.
Захотелось увидеть тебя и тебя отблагодарить, так от себя».
Я согласился с нею охотно: «Где встречаемся, поел очень плотно».
«Встречаемся мы у меня, я приглашаю тебя».
Я пришел к ней ровно восемь, люблю быть обязательным, даже очень.
Тут нас с ней закружило, понесло и прямо в койку унесло.
Веселились мы с ней всю ночь, утром мне сказала: «Прочь.
Мы с тобой повеселились и всю ночь с тобою заводились».
Расставаться нам пора, и убил я комара.
Сколько к ней ни приходил, сколько в двери ни звонил,
Дверь она не открывала и, конечно, не впускала.
От нее тогда ушел, к одному выводу пришел:
Надо, чтоб меня любили и, конечно, заводили.
Так осталась Нина та в моей в памяти одна.
Я знал ее еще девчонкой, пешком ходила она под стол,
Была она очень полной, врачи ей делали укол.
Долго она болела, а после похудела.
Она росла, росла, росла и, конечно, подросла,
Стала статной и красивой, миловидной и счастливой.
Мужики к ней на подбор, даже дядька Черномор.
Штабелями их кладет и еще зовет, зовет.
Тут промчались годы, высохли цветы, и глядят уныло голые кусты.
Девчонка вышла замуж, муж, дети у нее,
муж у нее ревнивый, если что, а то
Не поймет ее мужчина, дружим мы давно,
И любви не будет, вот что суждено.
Я люблю другую, мне она дороже всех,
Не могу впустую, целовать при всех,
Ту девчонку Зарой я зову и ни на какую койку
Так просто не пойду.
Мне она дороже, больше чем огонь,
В общем, дело к ночи, я гашу огонь.
С той девчонкой хожу я в кино,
И меня ты с ней увидишь,
На сайте загляни в окно.
Той девчонкой очень дорожу
И тебе я дружбу только предложу.
Юность уходит и улетает, взрослая жизнь к нам прилетает.
Куда ты делось, детство мое, куда ты ушло, в какое кино?
Я тебя не гнал, не бранил, все за тобой только ходил,
Но ты ушло, не спросило меня, и мне сейчас не хватает тебя.
Как мне хочется прыгать, скакать,
Как мне хочется от всех убежать,
От взрослой жизни, суеты,
Смотреть, как в детстве, прекрасные сны.
Но нет тебя рядом, нету со мной,
Приди хоть раз, как в детстве, за мной,
Возьми меня на руки, подкинь до небес,
Чтоб позавидовал сам мне бес.
Как в детстве когда-то, я с дерева слез
И потом взял и снова полез.
Упал я тогда, колено расшиб,
Дед Агафон меня тогда чуть не зашиб.
Приключений было много тогда,
Но детство мое не придет никогда!
Я умер в тоске, от одиночества боли,
И жил как в огне, и дали мне боли.
Я умирал… с холодной любовью.
И жизнь вытекала… с горячей лишь кровью.
Моя любовь… умирала холодной, и чувства в камине не разогреть,
И точно так же она была и бесплодной, чувством ее уже не согреть.
Она умирала… без грусти, печали, в ней не было даже тоски,
И сердцем она замирала, когда слышала речь о любви.
Не раз ее предавали и в холодную воду сажали:
Остынь-ка чуток, поскорей и сердце свое только грей.
И вот она умирает… без судорог и без слез,
И никогда больше не станет мечтать о жизненных грез.
Зачем тебя я встретил, зачем тебя я полюбил,
И даже сердце не ответит, и не смогу я разлюбить.
Тебя я вижу днем и ночью, и я с тобою говорю,
И лишь когда приходишь ночью, тебе песни я пою.
Тебе пою я серенады, и мне не надо никакой награды
За то, что я тебе пою, за то, что я тебя люблю.
За то, что я хочу быть рядом, поверь, и я не буду гадом,
Я буду так тебя любить, не сможешь ты меня забыть.
Засыпает зима все следы на асфальте,
И поет нам зима, словно Вивальди.
Ее музыку не слышит никто, во дворе орет старый кот,
Снег засыпает равнины, ухабы, снег засыпает в логу даже ямы.
Ходит зима по полям, ходит зима по лесам,
Все приоделись в лесу, даже елки, снегом засыпаны все их иголки.
Пляшет белка на ветке березы, дуб ей понравился, очень зеленый,
Заяц-беляк по полю скакал, у елки морковку все отнимал,
А бурый медведь в берлогу влез, волк под берлогу взял и залез.
Будет теперь, где ночь коротать, Новый год не один будет встречать.
Глухарь заблудился в снегу, в гости сегодня к нему я зайду,
Будет чаем меня угощать и варенье мне подливать.
Посижу у него до обеда, а потом подъедет карета,
И поеду в карете в той я к себе прямо домой.
Мишка-медведь на яблоню лез, дед Агафон достает свой обрез.
Мишка-медведь взял и упал, только лапы себе ободрал.
Мишке не встать и не лечь, попала ему в лапы эта картечь.
Ночью ревет, ночью поет, но у Мишки лапа никак не пройдет.
Он попросил сороку: «Слетай-ка в Марокко,
там дыни и апельсины, там такие мандарины».
И сорока полетела, но туда не долетела,
Ей попался на пути добрый доктор Айболит.
Говорит она ему: «Добрый доктор Айболит, там под деревом сидит
Мишка косолапый, у него болят там лапы.
И от боли все мычит, и от боли все рычит».
Добрый доктор Айболит, он сороке говорит:
«Я медведя посмотрю и все раны залечу».
День и ночь лечил медведя, все часы он напролет,
а потом он взял и сам прилег,
Он поспал еще немножко, а потом кричит в окошко:
«Ты лети теперь в аптеку и купи скорей котлету.
Я не ел уже три дня, дома ждет меня жена.
Если к ней приду голодный, откушу утюг холодный,
Будет плакать и рыдать, проклинать и бога, мать».
И сорока полетела, и котлету сразу съела,
Принесла она ему только рыбью чешую.
Добрый доктор Айболит материл сороку так,
Что у сороки выскочил синяк,
А медведь ходить стал боком, и не поедет он в Марокко.
Эту девчонку знаю давно, ее за ручку водил прямо в кино.
Она жила под столом, где жил маленький гном,
С ним она играла и пела, а когда спать ложили, громко ревела.
Но выросла девочка та, стала она чужая жена,
Мужа боится обидеть, мне бы его бы увидеть,
Ходит за ней по пятам, какой он все-таки хам.
Не ест и не пьет, ее стережет.
Да если б она бы хотела, давно бы меня пригрела.
Она ему верность блюдет, а он, дурак, ее стережет.
Ко всему добавить хочу, что ее я просто не хочу!
У меня есть та, которая мне, безумна дорога!
Вы, березки, зря оголяетесь,
Я сегодня к другой ухожу,
И в меня вы зря влюбляетесь,
Потому что другую люблю.
Та, другая, она очень ветвистая
И всегда показывает прядь,
И не то чтобы очень,
Но не похожа она на какую-то блядь.
У ней красивые руки
И волосы цвета алой зари.
И песню она выводит, и песню поет о любви,
Я знаю, ты песней заводишь,
Поешь от зари до зари,
С меня ты глаз не сводишь
И говоришь: скорей ко мне ты приди.
Ты знаешь, я готов слушать твои песни
И петь с тобой от зари до зари,
И я хочу тебя очень,
Ты только ночь мне свою подари.
Ты березка моя раздетая,
Посмотри я в хмельном дыму,
И всегда ты стоишь одетая,
Когда к тебе прихожу.
Ты бы разок хоть разделась,
Показала свою наготу,
И чтобы мне захотелось
Посмотреть на твою красоту.
Я знаю, ты очень красива,
От людей всегда прячешь ты прядь,
Только одно я знаю,
Что никакая ты не блядь,
Ты очень душевная сука
И песни поешь по утрам,
И никакая мука
Тебя не заставить стать
Тем, кем они пожелают,
Чтобы ты выбрасывала прядь.
В жизни ты никогда не будешь
Сердце свое просто так отдавать.
Я рябину свою украшу гроздьями алых рябин,
А также возьму и украшу гроздьями алых калин.
Пусть она пламенеет и красным огнем горит,
И никто ее не заманит, только аист в небе парит.
Подойду я к рябине красной, обниму ее наготу,
И станет еще прекрасней, и с ней я в кино пойду.
Ты живи, люби, надейся и над жизнью ты не смейся.
Пусть в тебе любовь живет и всегда в тебе цветет.
Я хочу на тебя чтобы только молились, не только ночью, но и днем,
И чтоб тебе всегда говорили, мы споем эту песню вдвоем,
Чтоб любили тебя, как алмазы, которые сверкают в ночи,
И чтоб считали не только дукаты и достали огонь из печи.
Тот огонь должен быть из сердца, он должен быть ярче огня,
И когда тебе стелят сенце, он должен сказать: я люблю тебя.
Накрасила губы рябина в цвет красной помады она,
Вкусом красной сладкой малины была помада та.
Всю ночь она целовалась с дубом наперевес,
И после так оказалось, дубок оказался подлец.
Плачет рябина ночью, плачет она днем,
Никто уже не попробует вкус красной рябины с огнем,
А как только распробует, окажется он подлецом.
Как тяжело оказаться в могиле на самом дне сундука,
Находишься словно в трясине, и кости гниют у тебя.
Твое разлагается тело, и черви грызут тот сундук.
Какое им дело, тебя там давно уж не ждут.
Как люблю твои черные очи и люблю твой взгляд золотой,
Так и хочется нырнуть в твои очи и купаться там вместе с тобой.
Ты взглядом меня раздеваешь и хочешь всего ты раздеть,
И по утрам ты вздыхаешь, но не на кого рядом глядеть.
Взглядом проводишь по стулу, постель холодная спит,
Но я-то с тобой не буду бумажный листок крепить.
Твои очи так золотятся от слез, бумажных потерь,
И я хочу к тебе присосаться, ночью открой мне дверь.
Я постучусь тебе поздно ночью, когда звезды в небе будут гореть,
И я знаю точно, с тобой я не буду тлеть.
Ночь у нас с тобой будет жаркой, и сразу откроем дверь,
И никакою скалкой меня ты не выкинешь впредь.
Я к тебе присосался всем телом, дыханьем своим,
И еще я кусался от того, что тобой был гоним.
Но сегодня глаза золотятся не от слез, а от счастья с тобой,
И не стану больше кусаться, потому что ты рядом со мной!
Я руками солнце закрою, а тебе глаза я открою,
Подниму тебя до небес, унесу тебя в дремучий лес.
Разведем с тобой мы костер, кто-то включит в лесу полотер.
Мы с тобой песнь запоем и утром будем купаться только вдвоем.
Сегодня березку увижу, ее нежно так обниму,
И как только ее увижу, ей все про себя расскажу.
Пусть она знает, как я страдаю, когда не вижу ее,
И как горько порою рыдаю, когда нет рядом со мною ее.
Просидим мы с ней всю ночь до рассвета,
И она расскажет мне, как жила.
И сидели мы с нею без света,
Не зажигали мы с нею огня.
Я держал в руках ее нежные рукиИ при вздохе всегда целовал,
И целовал не от скуки,
От того, что хотелось и просто желал.
Мы расстанемся с нею утром, петухи не раз пропоют,
И рябина мучается с зубом, в огороде куры снуют.
Со слезами расстаюсь с березкой,
И себе она вытирала слезу.
Превращусь в белокрылую чайку
И за нею вслед полечу.
Когда меня не станет, кто вам будет помогать,
Кто из печи хлеб будет доставать,
Кто из вас будет руки потирать,
Кто на могиле будет слезу проливать?
Я в своей жизни хочу оставить след,
Чтоб для других был только пример,
Как я жил, трудился и пел
И как в жизни в своей только горел.
Я купил себе щенка, мягкого, пушистого.
И скулит он по ночам, прядь у него ветвистая.
По ночам его кормлю, ночью согреваю.
Только вот что не пойму — почему зеваю.
Чайка летела на вихристую мойку, выкинул рубль только в помойку.
Купил себе драндулет, а потом купил туалет.
Покупал то, что хотел, рыбу заморскую съел,
Съел карася, а потом морского ежа, посидел, попил, и поел,
только ужа я не доел,
И пошел я домой, сытый, голодный, но только живой,
но очень голодный.
Встретил жену по дороге домой, кот орет в подвале сырой.
В доме хоть шаром покати, надо будет с женой развестись.
Нечего жрать, даже нечего класть, что закину теще я в пасть.
Теща тут говорит: у меня огонь горит, буду жарить я салаку
и сварю тебе я манку.
Что я курица тебе, жрать салаку, а после кашу!
Пистолет себе достану, все, я тещу расстреляю,
Пусть себе пожарит хлеб, на волю выпускаю свой я гнев.
Сел за стол, в руках морковка, тут поет еще япошка.
Тут сказать здесь нечё жрать, жена дает такой указ.
Будешь морду воротить, будешь есть одну лишь гниль.
Тут взорвался я тогда, говорю тебе жена
Мало вас гонял по крыше, не кричи, вдруг мать услышит.
Мне плевать, что она спит, и в две дырочки сопит,
Лучше мне ты стол накрой, а то я стал с тобой седой.
Целый час она колдовала, но на стол она все достала:
Водку, пиво и вино, колбасы и толокно,
А потом еще картошку, банку кильки и селедку.
Аромат идет в квартире, будто кто насрал в сортире,
Но я на это не смотрел, сильно жрать тогда хотел.
Выпил водки, выпил квас, дал жене я прямо в глаз,
Чтоб на будущее знала и меня не доставала.
Ну а теще дал в пятак, и у ней такой синяк,
Чтоб неповадно было ей говорить всегда мне «нет».
А потом пошел прилег, и в кровать я прямо слег,
И, конечно, засопел, и, конечно, захрапел.
У березки ладошки целую, прикасаюсь к ее мягким губам,
И как голубь, будто воркую, припадаю к ее я к рукам.
Поцелуями их покрываю, и ласкаю губами я их,
И любовью ее накрываю, и как голубь влюбленный притих.
Я еду в Москву, увижу там Зару,
Ей все расскажу и тихо заплачу.
И плачу от боли, ее рядом нет.
Как я хочу достать свой кларнет,
Сыграть ей песню простую,
Ее обмакну в любовь золотую,
Чтоб пела по жизни своей.
Пусть в жизни у ней
Будет успешный венец.
Мы с вами так давно не встречались,
И руками друг друга мы не касались.
А вспомните вы, как мы целовались и руками мы обнимались.
Забывали мы обо всем и лежали в постели только вдвоем.
Мы кружились на ней с вами, засыпал вас большими цветами.
Сколько роз вам подарил, и всегда только вас одну я любил.
Но вы уехали, не знаю куда, может, вас позвала Воркута,
Может, вас позвал Самарканд, может, уехали прямо в Коканд.
Может, уехали вы в Бухару, но вы уехали прямо в Москву.
По Питеру один с листвою гуляю,
С Фонтанкою чай распиваю.
Летний сад меня окружил,
А я на вас все ворожил.
Я листву от себя отгоняю, и по вам я очень скучаю,
Приезжайте ко мне поскорей, и зажжем мы пару свечей.
Хочу я с вами танцевать и мазурку, краковяк,
И даже танго вместе с вами, чтоб унесли нас даже сани,
Ну а если только твист, то под мой задорный свист.
И так хочу я танцевать, хочу на цыпочках привстать,
Руками сильно вас обнять и нежно, нежно целовать.
Так дайте мне скорее руку, и с вами мы пойдем по кругу,
И с вами будем танцевать и мазурку, краковяк,
И к вам я буду приставать и ваши руки целовать.