Любимый сын сейчас уехал, уехал в дальние края.
Ко мне он даже не заехал и не сказал: «Отец, прощай».
Его я жду и днем и ночью, а вдруг ко мне он постучит,
А вдруг ко мне еще заедет, мое сердце подсластит.
Но дни идут, проходят годы, старею с каждым годом я.
Меня ты скоро позабудешь, и жду тебя я у крыльца.
Бежит слеза, меня качает, бежит от боли и тоски,
И лишь она меня кончает, и слезы рвет, как гвозди из доски.
Ты осталась в моем сердце, слезы точат изнутри.
И осталось еще в тельце и сердцу вырваться из груди.
Я не плачу, не рыдаю, горьких слез уже не пью,
Только горькую в стакане в горло себе я лью.
Я прошу Господа Бога, чтоб тебе повезло,
И прошу Господа Бога, чтоб сердце твое не зашло.
Чтоб была ты здорова, детей ты рожала,
Чтоб дети были для тебя, как награда,
Чтоб они веселили сердце твое
И тебя лишь любили за сердце твое!
На тебя гляжу, рябина, ты раздетая совсем,
И гулящая малина лезет к телу, словно крем,
Обольщает сладким телом, грудь показывает свою,
А рябина между делом в доме делает уют.
Говорит она пригожей: «Я ведь очень хороша,
У меня же, мой любимый, очень светлая душа.
Мои губы как кораллы, создана лишь для тебя,
И глаза мои алмазы, светят только для тебя,
И любить тебя готова, и готова я ласкать,
Только ты меня, любимый, никогда не упрекай.
То, что было, это было, и назад уж не вернешь,
И прошедшее то время вспять уже не повернешь.
Для тебя честна я буду, буду верная жена,
И всегда я помнить буду, что я только лишь твоя.
Подойди ко мне, любимый, прислонись к моим губам,
Ты почувствуешь, родимый, как сердце рвется пополам.
Я отдам частичку сердца только лишь тебе,
Только чтобы ты, любимый, был всегда при мне.
Но малина не зевает, время зря не ждет.
Меня сука зазывает, в гости все зовет,
Обещает много секса и тепла любви.
Говорю ей, сука, меня ты не зови,
Ты лови другого, только не меня,
Выбери себе другого скакуна.
Мне наездница нужна
Только лишь одна.
У меня подруга есть, верная жена,
И готов ее любить, только лишь одну,
От любви ее я с ума схожу.
И любить друг друга будем ночи напролет,
И кровать у нас как будто словно самолет.
Мы летаем по квартире, мы летим в Москву,
В этой мы кровати разобьем тоску.
Любим мы друг друга ночи напролет,
Обо всем расскажет только самолет.
Жаль, что немолод и некрасив,
Но судьбой не сломан и судьбой не убит.
Был бы я молод, была бы моей,
Была бы самой счастливой
При жизни моей.
Я помню еще, каким был вчера, когда по дороге еще шли поезда.
Светила луна, ветер мне пел и песню свою допеть не успел.
Дорога свернула куда-то вбок, на дороге попался крутой косогор.
Луна мне светила прямо в глаза, надо мной громоздилась большая гора.
Машина лежала, ее не собрать, ее лишь осталось на запчасти отдать.
Меня собирали еще целый год, был человек, а стал я урод.
Любимая женщина тоже ушла, остались лишь мама да совесть моя.
Вот и живу, который уж год, с неба срываю посаженный плод.
Что посадишь, то и пожнешь, так говорит у нас тут народ.
Судьбу я свою ничуть не кляну, только ее я благодарю,
Что оставила жить, и слез горечи не надо уж лить.
Сижу я в саду, срываю бутоны.
В саду распустились алые розы,
Белые розы слегка лишь подвяли,
И лишь желтые розы в саду распускались.
В саду распускались белые розы. Молнии сверкали, шли черные грозы.
Увидев в саду белую розу, молния влюбилась не в прозу, а в розу.
Сверкала, блистала она перед ней. И роза сказала: «Улетай поскорей.
Мне страшно рядом с тобою быть, меня ты, молния, можешь убить».
Но молния не поверила ей, взяла и обняла, поцелуем когтей.
Роза вскрикнула от жгучей боли и тут же увяла, остались в ней когти.
Желтая роза спросила в саду: «Садовник, давай тебе помогу.
Если хочешь, любого я разведу, а хочешь — любого убью».
Садовник ответил: «Я розу люблю, а помощь твою всегда я ценю».
Желтая роза спросила: «А не меня? Ходишь по саду голодный три дня,
Не ешь и не пьешь, ее только ждешь».
«Желтая роза, тебя не люблю, я белую розу, ее лишь люблю.
Она запах такой издает, от нее пьяный идешь ты домой».
Желтая роза слезу тут пустила, слово его в сердце ей угодило.
Корысть и зависть полезли ей в горло, слезы душили, лезли из горла.
Громко рыдала желтая роза, взяла и увяла, осталась лишь проза.
Моя корзинка полна цветов, вложил немало своих я трудов.
И хочется корзинку тебе подарить,
Чтоб смогла по достоинству мой труд оценить.
Этой корзинкой хочу я сказать, чтоб смогла всем рассказать,
Что тебя я люблю, и без тебя я жить не могу.
Этой корзинкой хочу я сказать: только тобой хочу обладать.
Лягушку дарю на счастье тебе, и счастье придет, так угодно судьбе.
И добавить еще я хочу: ты позови — я прилечу,
Если с тобой случится беда, я буду рядом, а остальное все ерунда.
Со мной тебе не будут страшны ни дождь, ни морозы.
Холодно будет — сугроб растоплю, ты же знаешь, тебя я люблю.
В студеную стужу тепло свое дам, а у русской печки любовь я отдам.
Глаза блестели, как огонь, голодный взгляд сверкал огнем,
Слюна текла и липла к пальцам, но не догнать теперь нам зайца.
И мы тащили свое тело, оно давно уже болело.
Хотелось лечь и не вставать, и мы глазами давай орать.
Орали, как могли, и до сих пор нас не нашли.
Глоток бы мяса, кружку хлеба, ах, как это все уж надоело!
Ползком лежать, ползком ползти — скорей бы нас, скорей нашли.
Голодный взгляд нас приковал, и перед нами уже стояло четыре пары
Горящих глаз.
Глаза втянули ноздри, оскал зубов блеснул, как нож, и я пополз.
Передо мной стояло мясо, и было мне уж все равно,
Уж кто кого теперь сожрет.
Глаза блеснули зорко, и зубы лязгнули так ловко.
Они вонзились в кровь в мою, кусали и жевали, но меня еще не взяли.
А я меж тем сосал волчицу, и кровь сочилась между пальц,
Мои глаза блестели, я визжал и литр крови у волчицы отсосал.
Напарника моего сожрали и на куски его тут же разорвали.
Как я остался жив, не помню, но этот сон надолго я запомню.
Я с тобой не хочу расставаться, расставаться с тобой никогда.
И в тебя все время влюбляться, прислонись ты ко мне, как тогда.
Ты почувствуешь дрожь в моем теле, вся душа моя запоет,
И любовь моя будет в цвете, и воробей тебе пропоет.
Воробей — это символ веры, он рядом с подругой всегда,
И мне не будет веры, если уйду на века.
Но уходить я не собираюсь, я веков еще сто проживу.
И никогда я не раскаюсь, что тебя я безумно люблю.
Люблю зажимать я березки и дергать их за соски.
Ходят они, словно телки, и парят они всем мозги,
Шарят они по карманам, лезут ко мне в штаны,
Хотят нащупать там что-то, а там уже нет с войны.
Обрезало, сука, осколком, мочусь я на пол так,
И все у меня по полкам, и всегда готов верстак.
Столярное далеко такое, тут руки нужно иметь,
Загонишь под ноготь занозу, приходится матом реветь.
И этих телок-березок зажимаю так, для души,
К этим березкам приделать бы сосок
И отправить собирать камыши.
Пиявки к ним присосутся, в болоте их хоть отбавляй,
И крови они насосутся, потом хоть сок выжимай.
Для телок нужен порядок, и если их не гонять,
Наведут такой беспорядок, устанешь потом убирать.
А, в общем, березки покладисты, чуть что снимают портки
И гладишь березок ладошкой, и чувствуешь, как съезжают штаны.
Рукой закрываешь то, чего нет, и от этого только страдаешь.
И хочется достать пистолет,
Но пистолет это не выход, это шаг уйти от себя.
В жизни есть один только выход — жить и любить себя.
Ты ушел от меня, рана вскрылась моя.
Это боль нестерпимая ноет, поет, что же ты боль нестерпимо
так больно поешь.
Я хочу убежать от боли такой, и она не дает, не пускает домой.
Я по саду хожу на березу гляжу, рядом с ней я дубок посажу.
Пусть они любят друг друга всегда, и чтоб их не разлучила никакая вода.
И по саду хожу теперь я одна, и невольно из глаза набегает слеза.
Как мне хочется к нему прибежать и сильно-сильно его так обнять,
Прижаться к нему, только где он сейчас, я не пойму.
Проходят дни, и я одна, и наступают холода,
Ветер срывает оставшие листья, и холод идет, будто от гнилья.
Душа моя мерзнет, ее всю знобит, как будто мороз ее холодит.
Согрей ты душу мою, ведь тебя я так сильно люблю!
Снег уж одел дубок и березку, нет, не дождаться моего мне Сережку.
Может, весной ко мне он зайдет, и любовь непременно
К нам снова придет.
Я дочек своих очень сильно люблю
и сердцем горячим для них лед растоплю.
Я почки отдам, чтоб здоровы они были,
И хочу, чтоб меня они больше любили.
Я каждую дочку готов целовать,
Руками своими до неба бросать.
А если и надо, и сердце отдать
Обеим, напополам.
Я часто склоняюсь над той, над другой,
Когда ночью спят и я никакой,
Уставший, голодный, но я их сильно люблю,
За счастье их всех удавлю.
Растите, любимые, ночью все спят.
Беру их на руки, словно котят,
Целую, на ушко шепчу каждой из них:
На свете нет мне дороже дочек моих.
Как мне хочется быть рядом с тобой,
Тебя обнимать, любоваться тобой,
Говорить всякую ерунду и с тебя стряхнуть чешую.
Рыба лежит на плите, масло разлилось по сковороде.
Жарим мы рыбу с тобой, по жизни будем только вдвоем.
Мое сердце в ранах, а душа в рубцах,
Сколько боли в сердце, а душа в слезах.
Милая березка, успокой меня,
Милая березка, дай любви огня!
Очень хочется зажечься от твоей любви,
И меня ты сразу только не буди.
Присмотрись, родная, я в душе красив, то, что с виду, только неказист.
Я хочу к тебе прижаться, душу разогреть,
Не хочу я унижаться и любовь спереть.
Мне ворованного не надо, счастье не придет,
А любви мне надо, пусть она придет.
Пусть она придет оттуда, спустится с небес,
И от свалившегося счастья захворает бес.
Полюби меня, березка, сердцем ты своим
И в березовую чащу путь мне укажи.
Мне открой ты сердце, душу покажи,
От любви твоей ко мне заплачут витражи.
Признаваться друг другу будем до утренней зари,
И на сеновал меня только позови.
Запах сена, он всегда пьянит, от любви с тобою только захмелит.
Упадем с тобою в сено, растворимся в нем,
И в любви обильной мы с тобой уснем.
Люблю я спать на сеновале, где сено пахнет молоком,
Лежу всегда на покрывале, мечтаю о тебе тайком.
Дарю тебе всегда я розы, в них столько нежности, тепла.
Не будут нам страшны морозы, ведь ты со мною не одна.
На сене спать не все мечтают. Всем кровати подавай.
А я на сене лишь летаю, с любимой не нужна кровать.
С любимой женщиной всегда раздолье,
С любимой женщиной хочу я спать,
С любимой женщиной всегда приволье,
С любимой женщиной люблю летать.
Я хочу в тебя погрузиться,
И хочу раствориться в тебе,
И с тобою в одном счастье слиться
Здесь, на этой грешной земле.
На жизнь свою мы смотрим через призму.
Пока не вставят в задницу нам клизму,
Не будем мы чесаться о делах,
Ведь нам на все просто наплевать.
Перед собой, когда мы видим деньги, готовы мы за них убить,
Идем на хитрости за злосчастные копейки,
За них душу готовы мы сгубить.
Мы продаем себя за деньги, а то бывает просто так,
Спешим считать скорей копейки, за душу, проданную в гробах.
При виде денег мы трясемся, хотим себя мы обмануть,
Но много денег не дождешься, свой аппетит пора заткнуть.
Всему всегда должна быть мера, и денег нам должно хватать.
И нам нужна лишь только вера, а не пресловутая кровать.
Считаем деньги каждый день, и нам их не хватает,
Они уходят, словно тень, и быстро исчезают.
Готовы черпать их ведром, и лишь бы они у нас были,
Готовы бить их мы кнутом, лишь бы они нам служили.
За деньги можно все купить. И даже чью-то душу.
И можно даже алчность разбудить и выбросить на сушу.
И трудно живется тем, кому их не хватает,
Да зачерпнули бы ведром, да они быстро улетают.
За гроши душу покупаю. Кладу в ведро и растворяю,
Была душа, и нет ее, и лишь ее найдешь в земле.
Теперь она варится в супе, ее подам лишь я на блюде.
Чертями варится она, слюну пускает сатана.
Она сожрет теперь все души, которые продалися на суше,
И будет ждать теперь еще, пока не станет горячей.
Еще пока нужны вам деньги, я души покупаю за копейки.
Мой ангел-хранитель, спасибо тебе,
Что спас меня от смерти в тяжелой беде,
Что рядом со мной был, меня охранял,
За то, что ночью все время спать мне давал,
А если и надо, меня присыпал.
За все тебя, ангел, благодарю,
И я тебя очень, безмерно люблю!
Русское поле, я иду по нему
И по русскому полю иногда я бегу,
Где трава колосится и пьянит до утра,
И с тобой всю ночь проводит красавица заря.
Своими переливами радугой цветов
Песню свою выводит голосистый клест.
Зазывает он зазнобу, красавицу свою,
И, увидев стог сена, в него я упаду.
Буду там я обниматься с красавицей зарей,
Буду там я целоваться под вечерний звон.
Не буди ты нас, сорока, на стогу сидя,
Не буди ты нас, ворона, крыльями маша,
Жаворонок голосистый, трель свою убавь.
Видишь, просыпается алая заря.
С горки катаюсь на санках, лечу, как торпеда, вперед.
Как будто в снежной сказке, Дед Мороз ведет хоровод,
Лисички-сестрички танцуют, а зайцы песню поют.
Сороки сидят, воркуют, вороны сейчас запоют,
Медведь своим басом подхватит песню веселую ту,
Волк-одиночка прихватит ту голубую мечту.
Кружится снег в хороводе, пляшет и песни поет,
А я сижу на заборе и жду, когда снег упадет.
Спасибо, Лена, тебе, что родила мне детей,
Что их подняла, воспитала, и тебе меня всегда не хватало.
Водила детей ты в больницу и после с ними играла в зарницу.
Водила ты в садик и в школу, что рядом были, не было толку.
Ходил я всегда на работу, был твоей я заботой.
Кормила, поила, стирала, но тебе меня было мало.
Прости меня, дорогая, что жила со мной ты, страдая.
Хочу спасибо сказать тебе, что жила в голубой ты в мечте.
Осина, осина, голая липа, рябина стоит на посту,
С гроздьями ягод красной рябины несу дорогому клесту.
Поет он о воле, о сказочном лесе, сквозь чащу поет тишина,
И лишь в одном только полесье живет сама тишина.
Расстроил клест меня в клетке, растрогал песней своей:
Такой трогательной песни не слышал в России нигде.
Я выпускаю на волю, на волю клеста самого.
В раскрытую клетку на воле уже не заманишь его.
Как соскучился по женскому телу, как соскучился я по любви
И хочу попасть словно в негу, лишь любовью меня позови.
И любить тебя только буду, поцелуями тебя покрывать,
И твои нежные груди, их я с нежностью буду ласкать.
Твое тело покрою я жаром, своим телом, дыханьем своим,
И поверь, не буду я гадом, в твои руки бросаюсь не от тоски.
Мою душу тянет любовью, моя душа хочет любви,
И хочу написать только кровью: я люблю тебя от души.
Много женщин на свете я видел, но ни одну из них не любил,
И таскался я с ними, как с неродными, и всегда от них уходил.
Но попалась одна мне красотка, затмила мне очи мои,
И у ней такая походка, на нее сразу член мой стоит.
Я ее приглашаю покушать в дорогой для меня ресторан:
«Не желаете со мной вы откушать?» За деньгами я лезу в карман.
Посмотрела своими глазами, и от взгляда ее я поплыл.
И ответила она: «С вами я откушать согласна, но только не здесь.
Приходите ко мне ровно в восемь, буду ждать вас возле крыльца.
А теперь тороплюсь я в гости», — и попала мне в нос чья-то пыльца.
Я чихнул, согласился, побежал к себе прямо домой,
И у зеркала я крутился, поправлял рубашку рукой.
Целый час на себе наводил я порядок и пришел к тому, я хорош.
Побежал за цветами, садами, мне сказали, как я пригож.
Я спешил к назначенному сроку, от волненья даже член мой дрожал.
На березе увидел сороку, подала мне условный знак.
Я увидел ту красотку, стояла, оперевшись она об крыльцо.
За такую молодку готов отдать золотое яйцо.
Она пригласила меня прямо в садик, в беседке с ней посидеть.
Вода дождевая стекала в тазик, и на нее мне хотелось смотреть.
Я пожирал ее своими очами, боялся пепел стряхнуть сигарет,
И я дрожал, даже глазами, и трепет мой передался ей.
Мы говорили с ней очень долго про всякую ерунду,
И, когда началась икота, сказал: «К вам еще я зайду».
Я ушел с дрожащими ногами, и волненье было не передать.
И пойду к ней снова с цветами, и, надеюсь, не буду икать.
Дни проходят, и та же беседка, сижу и смотрю на нее,
И хочется мне, чтоб была это клетка, и не смогу уйти от нее.
Признаться ей в любви робею, да и просто не умею,
И остается лишь молчать, под окнами у ней вздыхать.
Когда она рядом, я краснею, от прикосновенья бледнею,
Хочу ее поцеловать, за это жизнь готов отдать.
Признаться ей в любви такая мука, и я молчу, как будто сука
Меня кусает за бока, и я гляжу на облака.
Хочу я рядом с нею быть, хочу всегда ее любить.
Но как признаться в этом мне, ведь мне всего-то 30 лет.
И каждый день хожу я к ней, хожу за ней, я словно тень,
Хожу, вздыхаю тяжело, а на дворе уже темно.
Пора мне снова уходить, и я не стал ее будить.
Но дни проходят, проходит лето, осень срывает листву,
И никак не могу рассказать об этом,
Что я ее безумно люблю.
Все та же беседка и та же красотка.
На коленях стою перед ней, в доме все чисто,
Заправлена койка, и руку и сердце прошу я у ней.
Сердце стучит мое, словно молот,
Душа моя спряталась под тайный кирпич,
Пот пробирается прямо за ворот,
В небе поет маленький чиж.
«Вы согласны? Жду я ответа, не томите вы душу мою,
Если нет, то дайте совета, все равно вас по-прежнему сильно люблю».
Та красотка обмерила взглядом, у нее побежала слеза,
И в ответ я услышал: «Я буду рядом», — и с любовью смотрела в глаза.
Висит на стене ружье дорогое, оно когда-то меня спасло.
Дорого не тем, то что оно золотое, я дорого тем, что во мне ты живешь.
Твой подарок для меня всех дороже, дороже всех золотых колец,
И от этого становится только дороже, дороже всех золотых овец.
Со стены порою снимаю, прижимаюсь к нему грудью своей
И так сильно его обнимаю, так хочется его мне согреть,
Согреть не слезами, а сердцем, согреть душою своей.
И телом к нему прижимаюсь, и мне остается лишь только сгореть.
Идут мальчишки, они голубые, они любят друг друга давно,
И кольца у них золотые, но на это им все равно.
Для них главное чувства, любовь важнее всего,
И чтоб в душе не было пусто, любовью заполняют ее.
Душа у них светлая, она вся светится, светится любовью к теплу.
Любовь человеческая, она всех дороже, и тянет к себе, словно к огню.
Любить они так же умеют, и так же умеют страдать,
Они точно так же сумеют за любовь свое сердце отдать.
Когда общаюсь с ними, не смотрю, что он голубой,
Для меня важнее характер, и чтобы он был просто простой.
Пальцы мы все гнуть умеем, показывать свою высоту,
Единственное, что не умеем, показывать свою чистоту.
Загорелась заря золотая, загорелась она, словно в огне,
И я, над нею летая, машу руками во сне.
Березы окутало светом, листва обнимает меня.
Прекрасно влюбляется летом, когда зажимают тебя,
Поцелуями меня покрывают, раздевают меня донага
И за сердце мое хватают, да никак не идет нога.
Я березу свою раздеваю и любуюсь ее наготой,
И тело ее ласкаю, и ищу ее сердце рукой.
Как прекрасное женское тело, любоваться готов до утра,
И березка моя присела погреться у моего костра.
Я костер разжигаю поярче, чтоб в нем было столько тепла,
От любви моей будет жарче, а еще будет больше огня.
Я березку свою согреваю, согреваю и сердце ее
И нисколько я не желаю отпускать березку, ее.
Для меня березка желанна, буду ночи с ней коротать,
И любовь моя будет желанна, буду косы ей распускать.
Я хочу тебя сделать самой счастливой,
Самой счастливой на этой земле,
И чтоб была ты самой любимой,
И душа твоя просыпалась в тепле.
Моя любовь к тебе просочится сквозь негу твоих волос,
И с твоим сердцем соединится, что по коже пойдет мороз.
Моя любовь к тебе внеземная, она послана сверху судьбой,
Она как будто немая и любуется только тобой.
Она любуется душою и телом, она любуется твоей красотой,
И хочу написать и сердцем, и мелом, что в жизни не встречал я такой.
От восторга до неба я прыгаю и готов прыгнуть аж до небес,
От восторга мурашки запрыгают и скажут, что тебя лучше нет.
В твоей жизни много поклонников, их тебе не сосчитать,
И каждый поклонник очень особен, но с ним не захочешь летать.
Летать только с тем, кто особо тебе дорог,
С кем ты можешь еще помечтать.
И захочется выбросить тот околодок, который не умеет желать.
Поклонник, он должен любить больше сердца,
Любить больше сердца тебя,
И чтобы не был он тряпкой, и ног не давал вытирать о себя.
Такого поклонника захочешь уважить, на чай к себе пригласишь
И уважать еще больше будешь, когда жизнь с ним свою прогоришь.
Облако тает, мечты исчезают, жизнь погрузилась во тьму,
Слезы мои круги нарезают, от горя сейчас упаду.
Срубили осинку, словно тростинку, от горя я зарыдал,
Повесили на кол тонкую нитку, от горя я сильно кричал.
Была та осинка красной девицей, отдали замуж ее.
Была ты осинкой, а стала ты ниткой, в игольное ушко вставят ее.
Ее обручили, помимо той воли, что даровали ей,
И запрягли в сани трех здоровенных коней.
Умчалися сани в край тот далекий,
Коней мне теперь не догнать,
Лишь только осталось пускать горькие слезы,
И осталось лишь только плакать, рыдать.
На Невском стоят голодные шлюхи, больше рубля им не дают.
По Невскому ходят сытые брюхи, брюхом они деньги куют.
Жалко мне стало одну там пичугу, сердце зашлось от вида ее,
Стояла там, словно причуда, среди шлюх, не было видно ее.
Сама невысокая, словно с копейку, худенькая, щуплая, как воробей.
Просила она: «Дяденька, дайте мне монетку, мне не хватает,
чтоб купить голубей».
Над небом летают, парят одиноко, ворона, сорока да пара грачей,
В небе кружится одна лишь сорока, как тут хватает мужиков-пузачей.
Тут ее спросил: «Сколько тебе надо, сколько тебе надо,
чтоб купить голубей?»
Тут она ответила: «Всего-то лишь надо пару рублей,
чтоб купить голубей».
Я достал из кармана пятерку и сказал: «Тебе хватит еще,
Здесь тебе хватит на целую тройку, на таких же еще голубей».
Она со слезами смотрела, ее радости не было конца,
И пятерку свою в руках она жала, и купил ей еще холодца.
Она убежала и скрылась за домом,
Спасибо забыв сказать на радостях мне.
И мне захотелось попить чаю с ромом
И эту историю, рассказать только тебе.
Люблю ночью послушать сверчка, и шелест деревьев, и песнь паучка.
Где-то соловушка тихо поет, жизнь его бедная очень гнетет.
Где-то воробушек чирикнул в кустах, слово «люблю» прозвучало в устах.
Муравей-трудяга на кочке сидит, сердце красавицы его сердце пленит.
Сорока летала весь день по земле, к ночи устала, осталась в гнезде.
Медведь-бедолага искал соловья, чтоб песню пропел, для меня, для тебя.
Спит, отдыхает животный мир, утром будет роскошный пир.
Ветка качалась под тяжестью веса, ветер пел под музыку леса.
На ветке качалась красавица-рысь, дремлет в норе молоденький лис.
Мимо скачет старушка-лягушка, рысь забирается верх на макушку.
Услышала она трель соловья, и спросила: «Ты поешь для меня?»
Соловушка не сказал слово «нет», лишь крыльями помахал ей в ответ.
Сижу на диване, пью я коньяк, в душу вливается злостный маньяк.
Хочет меня, сука, развеселить, а потом непременно душу сгубить.
Я веселюсь с ним до утра, а потом говорю: «Милый, пока».
В растерянности стоит злостный маньяк, выпили литру,
А потом мне гудбай!
Дело я так не оставлю пока, вытрясу душу и намну всем бока.
Я подскочила быстрей к маньяку и попросила еще коньяку.
«Сколько тебе надо еще, чтобы упасть и забыть про все, обо всем?»
Думать не стала долго тогда: «Четверть бутылки мне коньяка».
«Не лопнешь ли ты с такой большой дозы?», и я говорю:
«Подари мне еще розы».
Бедный маньяк почесал тут затылок: «Ну тебя нахуй, пойду куплю мыло.
Чем водку жрать с тобой да коньяк, пора тебе мусор нахуй убрать».
«Так, — я говорю, — помоги, пустые бутылки мне унеси.
Сдай их в ломбард или еще куда-нибудь, в общем, чтоб не было их и тут».
Маньяк говорит: «Позову лучше беса, у него в этом деле побольше веса».
Ему говорю: «Зови хоть кого, хоть черта зови, его самого».
Маньяк, черт и бес, они совещались, и взяли со мной
и тут же расстались.
С тех пор на коньяк не смотрю, стороной его обхожу.
Лучше пить на диване чай и о бесе с маньяком вспоминать.
Яблоки сыпались, падали с неба, жене сказал: «Подожду тебя до обеда».
Рассыпалась водка прямо в стакане, купалася водка
со мной прямо в сале.
Я салом закусывал, заедал чесноком и другу сказал, так прямиком:
«Ты яблочки мои собираешь, а после работы
Жену домой провожаешь».
Мой дружок говорит, молодец, а я ему раз — и сразу в торец.
Он упал, повалился на бок и схватил в руки сразу рубанок,
Стал чесать языком, стал называть меня мудаком.
Я водки выпил еще и назвал его, сука, прыщем,
Ударил его еще между глаз, лужа крови полилась прямо в таз.
Говорю ему: «За женой будешь ходить,
яйца свои в кастрюле будешь ты солить».
С тех пор друг ко мне ни ногой, обходит мой дом стороной.
Лучше яйца в штанах носить, чем в кастрюле свои яйца варить.
Моя рука на дне помойки, кошка шарится у койки.
Ищу рукой себе бычок, пиджак повесил на крючок.
Тут Пугачева мне поет, я ей кричу: «Закрой свой рот».
Но в телевизоре она меня не слышит ни хера.
Тут, понимаешь, меня трясет, стакан бы выпить бы взахлест.
Кого еще ко мне несет, кто на опохмелку водки принесет?
Звучит гитара, песни струн, под ту гитару я пою,
И кот мурлычет, он певун, а я настраиваю струну.
Башка болит, курить охота, а тут напала сама икота,
Икаю через пять минут, и у соседа зубы рвут,
Со страха он икать начал, и кот подушку обоссал.
Кота за шиворот, в мешок, и завяжу потом шнурок.
Пусть посидит денек-другой, хожу по комнате босой,
И кот орет, сидит в мешке, его я трахну по башке,
Чтоб не орал, а песни пел, и пельмени я доел.
К вечеру башка прошла, душа моя на сон пошла.
Кота, конечно, отпустил и сам немного загрустил.
Летит звезда, а я считаю, считаю дни, оставших мне.
К подушке тихо припадаю и растворяюсь я во сне.
Лежат на снегу три апельсина, лежат, замерзают три мандарина.
Выпали из сетки случайно они, снег, словно коршун,
засыпает снегом своим.
Мороз пробирает до самих кишок, дети на улице играют в снежок,
Не видят они три мандарина, каждому досталось бы по апельсину.
А снег все кружится над ними, хоть кто-то нагнулся б за ними.
Кошка прошла, на них не взглянула,
девочка в окошке к стеклу близко прильнула.
Видит, лежат три апельсина, форточку из рук она отпустила,
Побежала она на дорогу, снег засыпает даже тревогу.
Выбежала девочка к трем апельсинам,
кто-то забрал и ушел к магазинам.
Девочка плакала, она и рыдала, мама ее апельсины забрала,
Но девочка об этом не знала и громко-громко слезу утирала.
К вечеру мама домой тут пришла и те апельсины домой принесла.
Девочка пела, стихи ей читала и те апельсины быстро сожрала.
Остались корки от них, мама взяла и выбросила их.
Мне хочется, чтобы рядом со мной был мужчина,
Чтоб за ним была, как за стеной,
И чтоб смог любую кручину отвести своею рукой.
Я многого не желаю, мне бы кусочек бы в рай, и тебе дорогой, пожелаю,
Чтобы ты смог в своей жизни сыграть
Ни Гамлета, ни Отелло, а простого ты мужика,
Чтоб всегда подъезжала карета и хотелось с тобой уезжать,
Чтоб увез меня в дальние страны, недалеко, в деревню к себе.
Наварю тебе каши манной и горячую принесу я тебе,
И заправлю кашу маслом и горячим еще молоком,
И ложка твоя будет рубанком, а хлеб твоим топором.
Смолотишь ты кашу, другую, попросишь добавки еще,
Ну где тебе взять жену такую, чтоб тебе приносила еще.
Но это одни лишь мечтанья, не буду теперь я гадать,
Моего не хватает старанья, и прошлое буду стирать.
Опять на меня напала тоска, душа высохла, словно доска,
Хочется сердцем, душою рыдать, хочется сильно так закричать.
Больно мне, больно опять, господа, радость ушла, ушла в никуда.
Сердце и ноет, и сердце болит, зуб, как на зло, сильно зудит.
Как я устал от боли такой, крест мне дан, дан самою судьбой,
Крест тот несу который уж год, крест мне дал великий Господь.
Грехи я отмаливаю так, как могу, а если и надо, тебе помогу.
За всех я молюсь и за тебя, как быстро проходят, проходят года.
Стареет душа, старею и я, чтоб всегда для меня ты была молода.
Сердце мое не будет болеть, если не будешь ты только стареть.
Я хочу, чтоб душа твоя пела всегда,
Чтоб глаза твои не знали, что такое слеза,
Чтоб ты пела не только душой и чтоб ты пела даже слезой.
Живи и цвети, ты в сердце моем сады распускай, ведь ты агроном.
Пусть на земле будет все словно в цвету, к тебе непременно
я сердцем зайду.
Ты увидишь, оно очень большое, в нем ты посадишь счастье смешное.
Сердце мое, с тобой будем жить, и будет тебя всю жизнь золотить.
Коляска упала и ногу сломала, рядом девочка лежит без хребта.
Коляску толкала, дров наломала, не дотянуться ей теперь до звонка.
На мате лежит, машет руками, ноги давно перестали махать.
Ноги тянутся лишь за деньгами, чтобы инструктору сразу отдать.
Только за деньги тебе помогают, только за деньги ноги встают,
Только за деньги тебе их разводят и только за деньги
Тебя в больницу кладут.
Так годы проходят, все машешь ногами
И ждешь, когда ноги пойдут.
И осталось махать лишь только руками,
Ведь ноги твои НИКОГДА НЕ ПОЙДУТ.
В машине плачет ребенок, беспомощный, словно котенок.
Мальчишку сейчас в руки возьму, своими руками его к сердцу прижму.
Не плачь, мой мальчишка, мой дорогой, отец рядом, он рядом с тобой.
Не даст пропасть он тебе, возьмет на руки, прижмет он к себе,
Будет люлюкать, тебя присыпать, тебя никому, никому не отдаст.
Он тебя любит, всем сердцем, душой, готов повести тебя за собой.
Ты только не плачь, скоро мамка придет
И на руки сердцем с любовью прижмет.
Даже не знаю, о чем написать, даже не знаю, о чем рассказать.
Может, о море, где плывут корабли, а потом рассказать,
как затонули они.
Может, о лесе, где когда-то шумел, или о медведе, где улей весь съел.
А может, рассказать о снегире, как замерзал, и кот его съел,
А может, рассказать про лису, как залезла она на сосну,
А может, рассказать мне про белку: как на часах перевела она стрелку,
А может, рассказать про кота, как квартиру всю обосрал.
Расскажу вам лучше про снег, как купается, словно олень,
Он воду заходит и тает в воде, потом берет и плывет по реке.
Он кружится в воздухе, словно мечта,
блестит, серебрится, словно звезда.
Под ноги нам стелется белым ковром, кто-то допил старенький ром.
На руки ложится, мягко тая, кто-то сказал, я ночью твоя.
Снег серебристый, ты мягкий, пушистый, снег серебристый,
ты также душистый.
Падай ты, падай, заметай душу мне, может, придет ко мне белый олень,
Может, придет ко мне красавица лань, имя ее по-моему Зань.
Ее я так нежно ее обниму и вместе с ней в твою мглу я уйду.
Твои «груди», словно алмазы, я гляжу и любуюсь на них,
Измеряю я их только в караты, руками своими берусь я за них.
Они приводят меня в трепет, а из уст твоих доносится лепет:
«Как давно тебя я ждала! И хотела, стонала, звала».
Бутылка водки стоит на столе, как трахну тебе по голове!
Как жену будем делить, будем ее мы с тобою пилить?
Или разрезать ее на кусочки, и приложил большой палец к мочке.
Если рвать ее на части, в твоих картах не будет масти.
Все козыри будут у меня, а теперь адью пока.
Не чеши свое яйцо, а то получишь ты в лицо.
Пиздюлей тебе я дам! И забудешь слово «хам».
Если будешь лезть в крутую, от меня получишь пулю.
Не крути свою мне дулю, я тебя просто замурую.
Не найдет тебя никто, даже дедушка пихто.
Если будешь упираться, тебе придется обосраться.
Свою жену я не отдам! Делить не будем пополам.
Я выпил водки, посидел, и тут поплыл куда-то лещ,
Ударил я его в торец, вот присосался, словно клещ.
Он от жены не хотел отстать, и тут его пришлось достать,
Пришлось немного попинать и на такси пятерку дать.
«Запомни, сука, впредь тебе моя наука:
Как к чужим женам лезть, с тобой не буду разводить я лесть,
Если я тебя еще увижу». Он в ответ: «Тебя я ненавижу
Лучше мне отдай ты книгу, а то подниму я столько крику,
Что обосрешься ты тогда, и настучу ментам тогда».
Книгу я ему отдал, но скорости ему придал,
Но он, конечно, поднасрал, в ментовке на меня стучал.
Меня в ментовке подержали, ну и немного попугали,
Ну а потом сказали мне: «Катись, и от нас ты отцепись».