И шелест платья возбуждает, во мне любовь воспламеняет,
Его хочу я целовать и ваши ноги лишь ласкать.
Они как беломраморное зданье, неотразимое изваянье,
Они тонки, стройны, как звезды, и я несу скорей вам розы.
Чтоб любовались только вы, и мне сказали это вы:
«Напрасно вы несли мне розы, вы извините, но я люблю мимозы».
И вот теперь уже в Москве, и вас ищу теперь повсюду,
И вас, конечно, я найду, и вам цветы я раздобуду.
Как долго вас уже ищу, прошел лишь час,
А вас все нету, я заказал себе карету, и съел, конечно, я омлету.
Ну где мне вас еще искать, обегал «Вегас», от крыши до парковки,
И там я выпил рюмку водки,
И выпил там еще вина, на улице растет сосна.
Она все так же зелена, на улице стоит весна,
И с крыши все стучит капель, прошел уже апрель.
А вас так до сих пор и нет, и не могу я вас найти,
Куда же мне еще зайти, чтоб непременно вас найти.
И заказал себе обед, а вас так до сих пор и нет.
Ну что мне делать, как мне быть, ну как мне вас еще найти,
Проехать полстраны, и мне вас так и не найти.
Неужель придется возвращаться и снова в Питере вращаться,
И там кручусь я, как волчок, поет мне маленький сверчок.
Он распевает песни Зары. Господь, ну дал ты мне награды,
И до сих пор ее ищу, но Зару все же разыщу.
Время уже три ночи, искать ее уже нет мочи,
Поеду лучше в Сочи, и по дороге съем я сочень.
У тебя сегодня день рожденья, радуются леса и поля,
И будет сегодня наслажденье, поздравляют тебя тополя.
И поздравит тебя дуб седовласый, поцелует тебя за себя,
И поздравит отец самый главный, и поздравит тебя вся семья.
Поздравлений у тебя будет много, что захочешь обнять ты меня,
И обнимешь, меня расцелуя, позавидуют мне тополя.
Выросли возле березки маленькие грибки,
Ветками их укрывала, были они как голубки.
Все лето она заботилась об этих милых грибах,
Пришла осень холодная и убила этих котят.
Поезд зеленый мчится, так хочется в постель мне упасть.
Вагон зеленый трясется, так и хочется тут мне поссать.
Вагон меня убаюкивает, как в детстве, качала мать колыбель.
Вагон зеленый постукивает, на крыше поет капель,
Как мне до боли знакома песнь капели моей,
Как в детстве у дома пел заливной соловей.
Грусть нагоняет песня, тоску я свою разолью,
Лягу в постель, как в детстве, возьму и сразу усну.
Опять от меня сбежала березка,
Ее не смог удержать.
А в огороде растет морковка,
Ее я давай поливать.
Мой взгляд всегда на вашей жопе,
А на затылок его мне не поднять.
И я кручу свои колеса,
Не представляете, ах, как хочу я встать!
Хочу вздохнуть я грудью, легкими вздохнуть
И порою ночью не могу уснуть.
Думы одолевают, и не могу заснуть,
Голову свою не к кому примкнуть.
Точит камень слезы, как горе одолеть,
Некому меня теплом своим согреть.
Плачут даже стены, плачет и огонь,
Плачут даже струны, под свой веселый звон.
Мои глаза всегда на вашей жопе
И сверлят они вам штаны.
Но только вы меня не бойтесь,
Я не залезу к вам в трусы.
Ну что еще вам придумать, о чем еще вам написать?
Как пес сидит угрюмый, что не дают ему пожрать,
А может, написать о кошке, которая утопила своих котят,
А может, о баране, который задавил своих козлят.
Я расскажу вам о клопе, который выползает в темноте,
Чтоб кровушку вашу сладкую попить,
А после кровушки яйцо там отложить.
А если в крови там алкоголь, он сразу спрашивает, какой у вас пароль,
Какой коньяк вы пили
Или самогон, а может, просто сок случайно заглотили.
Клопу не разбирать, что вы потом там пили,
Для него главное, что вы сейчас случайно проглотили,
Чтоб после вашей крови он смог выработать антистресс,
И не последовал регресс после вашей крови,
И не пришлось собирать конгресс и обсуждать о крови.
А, в общем, кровь он пьет любую и после говорит: целую,
И уходит на покой, на диван твой заводской.
Заберется в щель в любую, переварит кровь вкрутую,
И ночью он опять придет и снова кровь твою попьет.
Ах, как мне хочется убрать свой взгляд с вашего заднего тела!
Поверьте мне, она мне настолько надоела,
Всегда кружится предо мной и пахнет голосами,
И покрыта уже давно вашими волосами,
И не замечаете вы давно своими вы глазами.
И вот я еду вместе с вами под всеми парусами.
О, остается лишь одно — сняться с тормозами,
Ведь вам же все равно, с какими я глазами.
И выхожу с автобуса с полными слезами.
У меня соседей полон дом, хорошо живем мы в нем.
Кто стучит на барабане, кто играет на гитаре,
Кто играет на трубе, кто играет на струне.
В общем, дом у нас уникальный,
А, в общем, просто музыкальный.
Пришел к соседу за трубой, он говорит: постой,
Сперва посуду мне помой, а уж потом уйдешь с трубой.
Посуду мыть, конечно, я не стал, его подальше я послал,
Ну а трубу свою забрал и парку ему поддал,
Чтоб знал, сука, наперед, у кого трубу берет.
Ну а тот, на барабане, и который на гитаре
Ко мне в гости тут зашли, коньяку мне принесли.
Посидели и попили и других мы угостили —
Мы не жадные какие, люди мы совсем простые,
Если водку пьем, коньяк, то, конечно, натощак.
Все рождается спонтанно, тут играет фортепьяно,
И сидим который час, тут так весело у нас,
Идет долгий разговор, и читаем приговор.
Приговорили литра два, и приходит тут жена,
Матюкнулась тут на всех и несет нам холодец.
Мы ее расцеловали и за водочкой послали.
Раз закуска есть теперь, закрывать не стал я дверь:
Вдруг придет жена, должна водку принести она.
В общем, мы до вечера сидели, все пожрали и доели,
И соседей провожал, на дорогу руку жал.
Соберемся снова вместе, закатаем рыбу в тесте,
И идем мы на покой, месяц светит нам седой.
Звезды будем мы считать, ляжем в койку и читать.
Прочитаем полстраницы и заснем на той странице.
Осыпался берег песчаный, рассыпалась наша любовь,
И я ухожу несчастный, а ты улетаешь, как моль.
С тех пор года пролетели, тот берег совсем исчез,
И гуляют одни там метели, и я по-прежнему один, как обрез.
Тебя жду одну лишь, жду, когда прилетишь,
Жду, когда поцелуешь, жду когда залетишь.
Я понимаю, напрасно жду тебя я любя,
И из чехла вынимаю любовь, что храню для тебя.
Почищу, помою и снова вложу в чехол,
А вдруг ко мне прилетишь ты, и я тебе открою любовь.
Она будет как раньше, как прежде
Чиста, горяча и верна, и никакие метели ее не заметут никогда.
Много раз готов признаться, много раз готов к тебе бежать
И лишь одной тебя касаться, к тебе с любовью прибежать.
Как я люблю тебя, ты знаешь, об этом знают и леса,
И лишь только ты «люблю» мне скажешь,
И я взлечу под небеса.
Летать я буду, словно небо, которое проплывает над страной,
И я люблю тебя за это, что не проходишь стороной.
К чужому горю ты неравнодушна,
Свою судьбу готова ты отдать,
Но это никому не нужно, не нужно за того страдать.
Он должен сам нести свой крест,
Который выбрал он судьбою.
И не хватает только мест на кладбище нам с тобою.
Ах, сколько песен мною спето, сколько в жизни прошагал,
И ни одного куплета я вам еще не рассказал.
Я расскажу, когда настанет завтра,
Когда погаснет алая заря,
И куры, на жердочке мечтая, перевернут лист календаря.
И расскажу вам о куплете, где сокол летал высоко,
Где имам на минарете молитвы посылает далеко.
И в том куплете поется о свободе, о русской матушке земле,
И ни в какой колоде ты душу русскую не сможешь запереть.
И вам спою еще вам о свободе,
И кандалы слетят с поверхностей десниц,
И буду петь, когда на воле
Вам не придется прятаться в поверхности ресниц.
По саду гуляю зимою, снег засыпает дверь,
А я влюбляюсь весною и настежь держу всегда дверь.
Жду, когда оттают морозы, и будет весной на что поглядеть.
Я знаю, вы любите розы, и любите на них вы глядеть.
Весной все благоухает, и тает роса на снегу.
Петух, и тот мечтает, его во двор загоню.
Пусть мечтает с курями, когда попадет на банкет,
Будут там свиньи с мудями, и будет лосниться паркет.
Присутствовать на этом банкете нам, господа, не дано,
Танцуем, словно на табурете, который вот-вот упадет.
Рассыплется пеплом и прахом вся наша жизнь, господа,
И жизнь смахнет, словно махом, когда попадем мы туда.
По Летнему саду гуляю зимою. По Летнему саду брожу я один.
Хожу по аллее монументов и статуй, идет по дороге какой-то кретин.
Вы тоже гуляете часто по саду, я вас часто вижу одну.
И я в вас влюбляюсь, словно Фараду, и я вас сейчас догоню.
Хочу познакомиться я очень с вами, вы так красивы, вы так молоды.
Снег заметает следы все за нами, ах, господи, как вы хороши!
Нам улыбаются березы, осины,
нам улыбается белка, что сидит на снегу.
Как вам идет эта улыбка, и я у белки это спрошу.
Снег в вас все больше и больше влюбляется,
Серебром вас осыпал с ног до головы.
И все деревья ему покоряются, не видал он такой красоты.
Снег готов одарить вас зимою, чтоб всегда вы жили в ней,
И стихи вам читать под луною, ведь вдвоем оно ж веселей.
Не гоните меня понапрасну, не гоните вы от себя,
Я влюблен вас как Фараду, и обнимать вас буду только любя.
Засыпает снег грязные лужи, засыпает их своей белизной,
Но не сможет засыпать грязные души
и не сможет засыпать своей белизной.
Грязные души не отмыть, не почистить, грязную душу
в ломбард даже не сдашь,
Грязную душу можно только зачистить и на храненье
чертям лишь отдать.
Улыбалась зима, улыбалася лету, и на утро я съел большую котлету.
Улыбалась зима не только мне, улыбалась зима даже весне,
Глазки ей все строила, говоря о любви,
Говорила ей: только ты меня позови.
Прибегу, прилечу я к тебе на луне, только это и надо было весне.
Как только зима прибежала к весне,
Зима и растаяла на солнце прямо при мне.
Заяц-беляк по полю скакал, курочку-рябу взял и задрал.
Курочка-ряба теперь на сносях, должна родить зайчонка на днях.
О, сколько вам еще твердить и сколько вам мне говорить,
Что я люблю вас лишь одну и лишь от этого грущу,
И я не ем, не пью, недосыпаю и лишь о вас одной страдаю.
Я убежать хочу от вас куда подальше, на Кавказ,
Но вы всегда со мною рядом, и выпил водки я стаканом.
Чтоб не страдать о вас одной, я посидел еще в пивной:
А вдруг любовь я заглушу, но я по-прежнему грущу,
Грущу лишь только я о вас, и чай подали заварной.
Но чаем любовь не утопил, лишь только масла я в огонь подлил.
От чая во мне все закипело и забурлило, засвистело,
И побежал я прямо к дому, к родительскому вашему крову.
Сидели вы в беседке, и я зашел к соседке.
У ней я тоже чай попил, но в чае я любовь не утопил,
И я по-прежнему грустил.
Соседка меня все угощала и чаю все мне подливала,
Но я глядел на вас издалека, вы так красивы и стройны.
О боже, как я вас люблю, и выпускаю я слезу.
До боли сердца вас люблю, и знайте: никогда не разлюблю.
Я сижу в кафе, наливают мне пиво, водка давно, давно уже разлита.
Чокаемся с другом давно, водка попалась такое говно,
Сколько ни пьем, не берет ни фига, дома пилить будет жена.
Как опостылела мне эта жизнь, с утра так и слышишь: сходи в магазин,
Купи хлеба, купи колбасы и смотри всегда на весы,
Чтоб продавец тебя не обвесил и чтоб на уши лапшу не повесил.
Вот так и живу с женой целую вечность,
И жизнь идет так быстротечно.
Так и хочется взять эту беспечность и уйти с нею в кино,
На всю бесконечность.
Тянутся губы к твоим губам, тянутся руки к твоим рукам.
Кто-то ночью говорит тебе «да», кто-то впервые сказал «я люблю тебя».
Ночью не видно ни глаз, ни морщин, и ночью не видно даже седин.
Только ты слышишь сладкую речь, как бы себя от любви уберечь,
Чтоб не вскружила голову тебе, а точно так же, как и мене.
Сигареты дым бьет в нос, я стою, к окну прирос.
Жду ее, ее шаги, стучат по асфальту каблуки.
Проходит девушка одна, и это снова не она.
Как тяжко ждать свою любовь, и по асфальту цок и цок,
и это снова не она.
Какая странная она,
Не понимает, что тут ждут, и молния сверкает, словно кнут.
Дождь плачет за меня, и я разжег в печи огня.
Ах, сердце, сердце, ты болишь, и дождь стекает прямо с крыш.
А дождь идет, ее все нет, чирикнул где-то воробей.
Неужели так и не дождусь, и я решил, давай пройдусь,
А вдруг ее увижу, а вдруг ее услышу,
К себе сильно ее прижму и никуда не отпущу.
Ты прыгала, скакала, любить себя мне не давала,
В постели ты лежала, любви не обещала.
Теперь с другим ты спишь и на него глядишь,
А, может, ты хитришь, уже с другим ты спишь?
Глаза в глаза, губы в губы, твои глаза, как изумруды,
Сияют блеском морской волны, и мы по-прежнему одни.
С тобой хочу остаться я подольше, и видит бог,
хочу с тобой я быть побольше,
С тобою быть наедине и видеть звезды на заре,
И любоваться лишь тобою, при звездах душу я тебе открою,
И ты увидишь, как она чиста и как ранима, глубока.
Ее обидеть всякий сможет, ты только тронь, она застонет
От боли, причиненной ей, поет на ветке соловей.
Моя душа поет, когда ты рядом, садится солнце за оградой.
Какое счастье быть с тобой и любоваться лишь тобой.
Глаза опустились, сказали слово «да»,
на пол опустились, черешня, череда,
В постели закружились черешня с чередой,
А после в сад ходили, они пришли за мной.
Скучно без меня им, некому ласкать, некому даже свою любовь отдать.
Вот и отдаются черешня с чередой, они меня дождутся
и говорят: ты мой.
С ними я на пару, смотрю я на зарю и, когда ласкаю, песенку пою.
Сердце к сердцу хочу прижать и руками своими к себе прижимать,
И своими губами твои губы ласкать, и губами своими тебя целовать.
Обниму тебя, больше сил своих, и в лесу соловей даже тот затих.
Как тебя ласкал, будем знать только мы,
И скрипит кровать по дороге в сны.
Листва закружилась с осенним дождем, хмурое утро, проснулся я днем.
Дождь моросил, стуча об стекло, листва залетела прямо в окно.
Хмурится утро, хмурится днем, может, пора помыть мне стекло.
Дождь заливал своими слезами, листва все смотрела своими глазами.
Плакала осень серым дождем, снег заметает любовь за окном,
Листва нагоняет одну лишь тоску, у осени прямо возьму и спрошу:
Осень, ты осень, чего слезы льешь, осень, ты осень, его не вернешь,
Листвою тоску ты возьми разгони и вечером в гости
ко мне возьми и зайди.
С тобою мы так посидим, попоем, может, к кому еще в гости зайдем.
С тобою мы вместе чаю попьем и вечером ляжем и вместе уснем.
Подкралася осень к окну незаметно,
листвой постучалась ко мне прямо в двери.
Грязные лужи дождем заливало, ветка березы мне только кивала.
Ветер листву, тоску, нагоняет, сосед у дома курей загоняет,
Свиньи копаются в грязной воде, лягушка сидит в корыте на дне:
Лучом солнца ее пригрело, ну и, конечно, она разомлела,
Растаяла, она потекла, ждет, когда снова будет весна.
С осенью я целовался, дождь меня обнимал,
С листвою я миловался, ветер меня зажимал.
Ушел от рябины красной и уйду от калины той,
А уйду я к березе прекрасной, которая славится своей теплотой.
Меня ветками обогреет, от дождя меня защитит,
От ветра меня укроет и любовью своей обольстит.
Прижиматься к ней буду сильно, чтоб почувствовать ее теплоту,
И любви будет обильно, и скажу: уже не могу.
И березка расправит ветки, почистит листочки свои,
Только куры-наседки одевают свои портки.
Тот петух стародавний, он знает толк в курях
И всегда на задворках задних учит кур он плясать.
И чтоб не красоваться своей красотою и чтоб не видели, как куры несут,
Я их в сарае закрою, пусть яйца теперь там несут.
Липнут губы к моим губам, липнут руки к моим рукам.
Холодная осень их отметает, холодная осень их разметает.
Дождь умывает мои руки, дождь смывает твои губы.
Не нужна ты мне, поверь, не открою тебе больше дверь.
Любовь прошла между нами, она ушла с холодами.
Холодно мне без любви, только ты меня не зови.
Я к тебе не вернусь никогда, между нами протекает река,
И настолько она глубока, не перейти нам с тобой ее никогда.
Мы лежим спиною друг к другу, и больше мы не нужны друг другу.
Пронеслась любовь между нами, и холодная осень лежит между нами.
Эту осень теперь не согреть, не обнять, не обогреть,
Она лежит, словно лед, и давит на душу, словно гнет.
Что же случилось, почему мы лежим, словно чужие, чего мы хотим?
Если любви, чего мы лежим, почему мы не тянемся, а просто лежим?
Осень холодная нам не дает, пронеслась она серым дождем,
И стоит между нами стена, и настолько она холодна.
Наши чувства уже не согреть, им остается только сгореть.
Верба, вербочка, с тобою встретился, верба, вербочка, к тебе я бросился,
Утонул я в глазах твоих, и слезу смахну я с твоих ресниц,
Поцелуями задушу тебя и речами сладкими обниму тебя.
И в любви в твоей я купаюся, вот только зачем мне все это сдалося.
Оторвался лист от осины, полетел он в дальние края,
По земле бегают крысы, и шумят кругом тополя.
Но осину, ее не пугают эти крысы, бегающие по земле,
Ее одно лишь печалит: лист, оторвавшись, где он теперь?
Может, лежит он в грязной луже, может, с мусором его замели,
Может, носит его где-то в стуже, может, в дом его принесли.
Теплом его обогреют, чаю ему нальют,
Любовью его согреют, к сердцу его прижмут.
Где ты, листочек мой милый, где ты и с кем ты теперь?
Может, ходишь где-то усталый, может, кто-то не открыл тебе дверь?
Рвется материнское сердце, рвется от боли, тоски,
И любит материнское сердце, и поседели давно уж виски.
Рак ползет по спине, он ползет по стране.
Как с ним бороться, не знают нигде.
Может, его за шиворот да в горшок, или посадить его лучше в мешок,
Или в печь его бросить, в огонь, но по стране пойдет такая вонь.
В воду его бросить, попадет, сука, в рай,
Только руки об него придется замарать.
В землю закопать, потом суку придется доставать,
Чтоб в огне его сжигать.
Борется мир, борется моя страна,
Борюсь и я, как подсказывает совесть моя!
Я злобу из сердца свою вынимаю и только любовь свою оставляю.
Хочу любить всем сердцем своим, а ненависть, злобу
хочу в котле отварить.
Злобой наполнен весь целый мир, вот пусть и приходит
на отваренный пир.
Злобой и ненавистью его буду кормить, злоба и ненависть,
не умеют любить.
От злобы и ненависти у него все горит, любовь же моя
в нем все погасит.
Хочу отдать свою я любовь, чтоб мир был заполнен красками роз.
Белый, желтый, еще голубой, чтоб мир у нас стал очень другой.
Давайте любить красками роз, и построим мы мост такой золотой!
Любовью солнце поливаю, любовью землю обнимаю,
Хочу свою любовь отдать, но так, чтоб не сразу лечь в кровать,
И чтоб мою любовь ценили и на алтарь превозносили.
Любить не каждому дано, влюбляться многим суждено.
В моей любви не будет света, и только есть одна примета,
И если любишь, то люби и не парь другим мозги.
Утром я встал, заря просыпалась, она, как и я, с любовью встречалась.
Я с женщиной спал на сене густом, заря отдавалась лишь за кустом.
На сене любить да с женщиной спать —
об этом лишь можно только мечтать.
Где воздух пропитан природой самой,
он настолько насыщен самой чистотой.
Клевер, амброзия, зверобой, чистотел,
все это в моем сене есть, то, что хотел.
Та же полынь, которая горчит, даже она лежит, не молчит,
Песни поет, напевает нам, сказки рассказывает мне по ночам.
На следующую ночь зарю приглашу, на сено ее возьму положу.
Пусть наслаждается мной только ночь,
А потом прогоню от себя сразу прочь.
Я колготки снимаю, они рвутся, треща, и тебя раздеваю, летит чешуя.
Все летит: труселя и пилотки, и бюстгальтер летит, и даже подметки.
Все с тебя я снимаю, а хочу одного, чтоб ты голой осталась,
и всего ничего.
Про полных женщин мало пишут, про полных женщин мало говорят,
Но мы в историю не впишем, а вот что люди говорят.
А говорят они такое,
Уж лучше мне качаться на волнах, чем биться мне о камни.
И просыпается страна, и открываю ставни.
И с полной женщиной лежать — такое наслажденье,
Ее готов всю облизать без совести зазренья,
и смаковать и день и ночь без всякого сомненья,
и лишь б меня не подвело внутреннее давленье.
Родила мне двойню кошка, серых маленьких котят,
А в борще стоит ложка от этих маленьких щенят.
Мои руки устали от скуки, делать они ничего не хотят,
И в постели одни только суки, и выбрасываю их, словно котят.
Надоели шалавы пивные, мне бы встретить березку одну,
И березки, они настолько родные, что с березкой я быстро усну.
Стихов я много посвятил любимой женщине я, Заре,
Но никогда я не просил у этой женщины свиданья.
Ее любить издалека — какое тяжкое страданье,
Но принимаю я, любя, я все любые испытанья.
Ее любить готов всегда, и даже в тяжкое ненастье.
Пускай хранит ее господь и даст ей в жизни большое счастье.
Я знаю, тебя не будет на моей могиле,
И в топку бросят тоже без тебя.
Мою землю тоже не святили,
И если освятят, то тоже без тебя.
Не будет слез, надгробного рыданья,
Не будет слов, замолвленных тобой,
Но я хочу лишь одного, твоего признанья,
Что я любил тебя, как никто другой.
Любить, говорят, искусство, а я считаю, надо сердцем любить,
И в душе тогда не будет пусто, если умеешь страдать и любить.
Как же не любить мне мое чадо,
Которое на свет я родила!
За это чадо я страдала и охраняла как могла.
Просила бога, ночи не спала, у Ксении просила, чтоб сына мне дала.
Воспитываю двух мальчишек, любовь свою даю,
Как маленьких зайчишек, грудью их кормлю.
И растут мальчишки с любовью у меня,
Как маленькие книжки, укладываю их спать.
Тихо засыпают сыновья мои,
И слезы проступают от моей любви.
Я хочу поделиться секретом, у Ксении дочку прошу,
И она не спешит мне с ответом, но Ксению в душе я ношу.
Я молюсь каждый день, поверьте,
И поклоны бью натощак,
И думать даже не смейте, что это блажь моя просто так.
Я очень хочу дочку, Ксенией ее называть.
И прижимаюсь я к сыночку,
И говорю: не плачь, тут твоя мать.
Хочу водкой я поделиться и закуской своей,
Но с равнодушием не хочу мириться и не ждать от жизни плохих я вестей.
Как мало человеку надо добра и теплоты,
Но равнодушье — это карма, и сможешь ли ты мимо горя пройти?
Я водку наливаю в граненый свой стакан,
вниманье разливаю и кладу я в твой карман.
Как хочется, чтоб в мире было меньше зла,
И чтоб люди говорили, хочу я вам добра.
Вниманьем, теплотою душу вам согреть,
Любовью, добротою сердце обогреть.
Я выпиваю водки от горечи, тоски,
И не хватает глотки, чтоб горе свое излить.
Настеньке
У меня есть соседка, Настей ее зовут, парни к ней липнут,
как мухи к говну.
Молода и красива, стройна и умна, ничуть не горделива,
тиха и скромна.
Парней отметает грязной метлой, если зашкодит,
то помойным ведром.
Я Настеньку эту душою люблю, всегда мне поможет,
за это цветы ей дарю.
Я Настеньке этой хочу пожелать добра и любви,
и больше ей нечего желать.
Хочу с вами повенчаться и только в храме обвенчаться,
Чтоб батюшка молитву нам пропел, и хор церковный песню пел,
Чтоб было у нас все по закону, по божескому слову.
С молитвой с вами мы придем, к кровати к грешной подойдем.
Господь нас с вами соединит, и только мышь в углу пищит.
Молить мы бога будем с вами, что даровал нам эти страсти,
Что можем с вами мы любить, влюбляться, каяться, грешить.
Все это господь нам даровал, так давайте каяться в грехах.
С молитвой я иду тут к богу, и пью я брагу понемногу,
И бесы мерещатся тут мне, несу я брагу попадье.
Я знаю, она тут любит выпить, пока батюшка не видит.
Пару чарок мы с ней пьем, она говорит: пошли за стол,
Что мы пьем здесь в закутке, ну и, конечно, на стул я сел.
Она иконам помолилась и на колени опустилась,
Стала каяться в грехах, и такой услышал срам,
Что у меня уши опустились и глаза в орбиту закружились,
Я б грехи не отпустил, а в воде бы утопил.
Как господь ей все прощает, от грехов ее не умирает,
От грехов ее можно околеть или только одуреть.
Слушать исповедь всю не стал, и тихонечко привстал,
И тихонечко ушел, тут и батюшка пришел.
Что там было, я не знаю, но брагу пью я за сараем.