Положи на ладонь мне свои слёзы,
Я их ладонью сотру.
И чтоб ты стала самой счастливой,
Улыбку тебе подарю.
Улыбнусь тебе своей широкой улыбкой
И глаза тебе свои подарю.
Они будут у меня со смешинкой,
И искра будет как бельмо на глазу.
Обниму тебя неистово, крепко,
Звёзды будут глядеть сверху вниз.
Получу от тебя пощёчину, зная —
Это был твой последний женский каприз.
Моё письмо вы не читали
И не прочтёте никогда.
И вы мне ещё писали,
Как быстро у вас летят года.
Ещё писали, вас удручает скука,
В деревне здесь сплошная маета,
И расставанье для вас наука,
А в городе сплошная суета.
Что вы соскучились по балам,
По музыке, которая при дворе,
Соскучились вы по нахалам,
Которые чувствуют себя как на коне.
Ещё вы пишете, что не меняли платье
И шляпок не меняли вы давно,
И ходите вы у себя в халате,
И тапочки у вас без каблуков.
Ещё вы пишете, у вас в деревне
Рожь там уродилась,
И тёлка родила себе телка,
И то, что вам моё ученье пригодилось,
И вас натаскивал, словно как щенка.
Теперь вы доите корову, зная,
Чем смазывать ей соски,
И с коромыслом ходите по воду,
И штопаете себе чулки,
И что вам приходится в земле копаться,
Навоз, картошку убирать,
И вам не приходится смеяться,
Когда в поле приходится рожь сажать.
Ещё вы пишете, что вы устали,
Что вы устали от домашних дел.
Детей себе вы нарожали,
И нянчить их — это ваш удел.
Ну, чем вам я могу ответить?
Чувства мои давно прошли.
И хочу ещё заметить,
Что вы сами от меня ушли.
Я вас держал: «Постойте, ради бога,
И не гоните лошадей».
Спросите вы хоть любого, когда вы уехали,
Я ждал от вас вестей.
Но вы мне нисколько не писали
И не желали мне писать,
На мои вопросы вы не отвечали
И заставляли вы меня страдать.
Теперь вы пишете о своей разлуке,
О своей разлуке вы со мной.
Так вы пишете от скуки, что вам хочется
Стать просто городской.
И вот пишу я вам от скуки,
Но вы мне больше не нужны.
У печки лежат тут чурки,
В печи горят тут угольки.
И я подбрасываю дровишки,
В печи горит ещё костёр.
И ямщику даю на водку,
С мороза он усы утёр.
На них сосульки всё висели,
И шапка была вся в снегу,
Снежинки белые летели.
А я вам тут письмо пишу.
Ну, что ответить вам, не знаю,
И собираюсь я на бал,
И на этом бале-карнавале
Среди тысяч я бы вас узнал.
Вы мне запомнились весёлой
И попрыгушкой словно смех,
И с талией такой вот тонкой,
И матерились вы на грех.
Вино вы пили беспробудно
И не хмелели никогда,
А когда наступало утро,
Купались в речке из-под дождя.
Я признавался вам в бессилье,
Что я люблю так сильно вас,
От разговора вы просто уходили,
И с вашего платья не сводил я глаз.
Оно шелестело словно бархат,
Как будто ветер мёл листву.
А время идёт к закату,
И я танцую на балу.
В этом бале про вас я забываю,
Что я должен письмо вам дописать,
И по вас я больше не страдаю,
И начинаю вас я забывать.
Вы приносили мне одни несчастья,
Что я стрелялся из-за вас.
Но, к счастью, стрелок был не меткий,
И он уехал на Парнас.
Но бал идёт, не гаснут свечи,
Письмо вам после допишу.
Со мною женщина одна тут подружилась,
И к ней сейчас домой спешу.
Не грусти, моя трусишка, ночь пройдёт, настанет день
И какой-нибудь мальчишка тебе предложит полететь.
Соглашайся ты, родная, он предложит тебе весь мир.
Его любовь настолько дорогая, что у эмира не хватит лир.
Чтоб купить любовь такую, надо сильно так любить
И свою возлюбленную на алтарь превозносить.
Так лети ты без сомненья, крылья он тебе свои отдаст,
И не найдёшь ему сравненья, тебя ни разу не предаст.
Осенний листок на земле серебрится,
Примёрз он к холодной земле.
Под солнцем он будет искриться,
И иней ещё на траве.
Солнце не встало ещё спозаранку,
Ещё наступает рассвет.
Ветер треплет висящую тряпку,
Земля ждёт первовыпавший снег.
Засыпет снег всю нашу землю,
Заискрится он под луной
И покроет висячую тряпку,
И покроет её с головой.
Висеть будет тряпка под снегом,
Будто шапку надели ей,
И земля будет лежать под снегом,
И листва, что сорвалась с ветвей.
Встанет солнце с утра спозаранку
И разбудит первовыпавший снег,
Заведёт свою шарманку,
И от снега не останется след.
Будет листва лежать золотая,
Вся промокшая, продрогшая в грязь.
И снег, когда выпадает,
На листве будет лежать замерзать.
Земля, земля моя родная,
Как я соскучился без тебя!
Ведь от края и до края
Стоят хлебосольные поля.
Стоит пшеница, рожь тут золотая,
Светится каждый колосок,
И над полями облака летают,
Колосья положили в туесок.
Завернули их в сноп огромный,
На молотилку сразу повезли.
Мельница стоит, зерно молотит
На берегу возле у реки.
Мельница молотит зёрна золотые,
Жернова крутятся вовсю,
И зёрна как будто налитые
Тут же превращаются в муку.
Как соскучился я по родному краю!
Хочется во ржи мне утопать
И пшеницу золотую
Хочется мне под себя подмять.
Поваляться в хлебе золотистом
И вдохнуть в себя чёрный чернозём,
И от запаха земли русской
Почувствовать себя богатырём.
Дорогая РУСЬ дымится,
Туман окутал Родину мою.
И летит по небу птица,
Она подобна словно журавлю.
Река моя, быстрая такая,
Стоит в тумане в полесье голубом.
Там ягода растёт лесная
На опушке сразу за бугром.
Там птицы только лишь щебечут,
И можно услышать глухаря,
И сосны друг другу шепчут,
Берёзы кому-то шепчут втихаря.
Там лось идёт, рогами всё сметает,
Барсук ещё на дереве сидит.
Медведь малину обирает,
Муравей по муравейнику бежит.
Трава там зелёная такая,
Такая сочная, что в рот её берёшь.
И, глядя на утреннее солнце, замираешь
И на рассвете о Родине поёшь.
Там солнце только зелень освещает,
Мою речку и на траве росу,
И когда журавль по небу пролетает,
С земли на небо я на него гляжу.
В память Сергея Есенина
Село у нас Радово всего-то сорок дворов.
Пастух гонит по зорьке небольшое стадо коров.
Бьёт хлыстом непослушных, от стада готовых отстать.
Бык есть один норовистый, всех готов забодать.
Гонит он стадо на поле, где не прошёл сенокос.
Хорошо у нас на просторе, растёт где-то рядом овёс.
Берёзы стоят, колосятся, ветер сдувает листву.
Бегут тут поросята, мнут сухую траву.
Лужи стоят н а дороге, колея утопает в грязи.
Мать стоит на пороге: «Ты сказал: “К осени жди”.
Да ты бы сказал, Серёжка, приедешь на сенокос.
Отец сейчас в сторожке, там, где идёт покос».
Мать обняла меня крепко, пустила себе слезу.
Поставил себе табуретку, на ней сейчас посижу.
Взял закурил папиросу — мода сейчас пошла.
Мать принесла калоши — в амбаре у себя нашла.
«Нечего обувь портить, чай не в городе ты.
Калоши вся деревня носит. А ну-ка, снимай портки.
Вон, надевай отцовы шаровары как паруса.
Надо подбить подковы, у лошади пошла хромота».
Взял под уздцы нашу лошадь, кузня на краю села,
Идёт лошадь, хромает, хвост у ней как метла.
Идёт, отметает мошку, слепень ещё жужжит.
Скоро копать картошку. Кузнец по наковальне стучит.
«О, здорово, Серёжка! Давно не видел тебя.
Что там с лошадью случилось? Что там за беда?» —
«Да вот, подкова слетела, стала уже хромать».Рядом искра полетела. Кузнец давай лошадь ковать.
Взял подковал все четыре сразу у ней ноги.
«Хомуты нынче у нас дорогие. Лошадь бери под уздцы.
Как, Серёжка-то, в городе? Какие там нынче дела?
Слыхал, будто в городе лошадь бежит без седла.
Железная вся такая, из задницы валит дым».
Дал ему папироску, сказал: «Давай посидим.
Это ещё не новость. Есть паровоз такой.
Купила его Россия за запас наш с тобой золотой.
Сам он такой огромный, чёрный как смола,
Дым изо рта пышет, во рту у него труба.
Крутит колёса стальные, бежит ещё по земле.
Кочегар в топку уголь бросает, и сам он в чёрном угле.
Ладно, посидел с тобой тут немножко,
А мать-то меня заждалась. Сидит и смотрит в окошко.
Ворона со стола хочет хлебец украсть».
Пройдусь прогуляюсь по полю, где когда-то ходил
босиком
И любил девушку в белом, а теперь люблю в голубом.
Девушку звали Натальей, всё время в белом была.
По утрам с ней солнце встречали, когда восходила заря.
Провожал её до дома, на косы её глядел,
Брал её за руку и от этого только бледнел.
Вот подошёл я к дому, мать стоит у крыльца,
Держит она миску варёного холодца.
«Вот, поешь-ка, Серёжка, нашего холодца.
Ноги сейчас больные у нашего отца».
Не стал отказывать матери. В этом всё же старалась она.
Спросил про Наталью я Снегину: «Как она, хороша?» —
«Она заходила недавно, узнав, что ты здесь.
Тебя приглашала в гости, чаю у ней отъесть.
Пойди оденься красиво, чай к женщине всё же идёшь.
А то ты в этих лохмотьях с нею хоть чаю попьёшь».
Одеваться не стал красиво, пошёл в том, что мать отдала,
Пошёл через знакомое поле, где когда-то Наталья ждала.
Вот оно, поле большое, вот тропинка к ней,
Вот ручей золотистый, где бежал когда-то за ней.
Воспоминания нахлынули залпом, что на пригорок взял
и присел.
Жаворонок крыльями в небе хлопал, и в небе он
песни пел.
Вот и Натальин домик, вот её вешний сад.
Держала в руках томик, сказал: «Видеть вас очень рад».
— «А, Сергей вы Есенин, вас не узнать ни за что.
Живёте вы в городе, где Ленин своё поднимал ружьё.
Вы изменились немного, взгляд у вас стал другой.
Тогда вас звали Серёжа, и чуб у вас был золотой.
Чуб остался, да вы стали другой».
На этом с ней и расстался, сказав: «Зайду раз-другой».
Лето прошло незаметно, к ней не раз заходил,
Отец намекал на что-то и всё со мной говорил:
«Оставайся, Сергунька, подольше, подольше у нас
поживи.
Её ты узнаешь побольше, а там, глядишь, малыши». —
«Отец, да не моя это женщина, её я любил другой.
Я любил женщину в белом, а теперь люблю в голубом».
Осень подошла незаметно, вещички пора собирать.
Зашёл тогда к Наталье, слова давай подбирать.
«Простите, Наталья, Серёжку и чуб кудрявый его.
Давайте посидим на порожке», — глядя на её плечо.
Так мы с ней и расстались, друг другу ничего не сказав,
На крыльце мы с ней простились, о главном ещё умолчав.
Мать наплакалась вдоволь, сединою покрылись глаза.
Рядом стоял тополь, с него опадала листва.
Отец стоял очень грустный, тряслась у него губа,
Положил вещи в телегу, и опять затряслась колея.
Вижу материны плечи, слышу: «Сынок, пиши.
Да в этом сельском уезде можно сдохнуть от нищеты».
Повозка скрылась за поворотом, мать оставалась стоять,
И о следующем моём приезде ей оставалось мечтать.
Утро стучится в окошко, яблоки висят над землёй.
Лезет по дереву кошка, осень землю заметает листвой.
Прыгает она с ветки на ветку, ветка под ней дрожит,
Видит маленькую птичку, которая на ветке сидит.
Тихо крадётся пантера, как еле заметная тень.
Листва даже не шелохнётся, птичке пора околеть.
Но птичка заметила кошку, взяла упорхнула за дом,
И кошка залезла в окошко, закрыв форточку за собой.
Ой ты, роща моя золотая. Луна надо мною блестит.
И ветрище тут гуляет, и в поле он громко свистит.
Завоет в трубе он протяжно, луна посмотрит в окно,
И от воя становится страшно, и звёзды висят высоко.
Ветер в трубе всё гуляет, нечисть свою всё гоняет,
Чертей своих всё гоняет и как чёрт на печи восседает.
Сидит шевелит рогами, копыта с печи свисают,
Сверкает своими клыками — от блеска луны сверкают.
Нос раздувает свинячий, огромный такой пятак,
Глаз у него горящий, зовут его Вурдалак.
Сидит на печи, клокочет, вилы держит в руках.
Слышит первый звоночек — крыса скребётся впотьмах.
Утро уже наступает, в небе гаснут огни,
Тени уже исчезают, гаснут уже фонари.
Горланит петух утро, чёрт растаял в тени,
Рыба плещется в речке, слышу на ухо: «Беги».
Я бы сошёл с места, да чёрт держит меня.
Вспоминаю нашего Иисуса, то есть значит Христа.
Вспоминаю молитвы, что знаю, крещусь правой рукой,
Каноны ещё читаю, об пол бьюсь головой.
Задребезжали звёзды на небе светлой зарёй над травой.
Чёрт говорит: «Не хочешь со мною?»
Мотаю головой. «Ну и чёрт с тобой».
Вижу, опустились ноги прямо передо мной
И торчат копыта из земли пустой.
Сдуло ветром чёрта, как осенний лист,
И в земле горит помойка, и она дымит.
Валит дым землянистый чёрною трубой,
Со столб такой высокий прямо над землёй.
Черти там себе души варят, будут души есть.
Чтоб душа там не сварилась, надо свечку сжечь.
Помолился всем иконам перед алтарём,
Прочитал я все каноны перед Господом Христом.
Исповедался молитвой перед алтарём,
И Господь грехи снимает Он Своим крестом.
Ну, что ещё мне вам придумать?
О чём ещё вам написать?
И остаётся мне сидеть угрюмо,
Листки в блокноте всё считать.
Написано мной стихов немало,
И не могу их сосчитать.
Муза надо мною тут летала,
А теперь пошла, видимо, поспать.
Она спит, стихи не пишутся,
Рукою мысль моя куда-то всё бежит.
И вдохновению говорю: «Побудь со мною,
А то строка моя по-прежнему стоит».
Стоит строка, на вдохновенье смотрит
И ждёт, когда муза залетит.
И вот строка по бумаге строчит,
Слова от музы запомнить всё спешит.
Так пусть моя муза меня не покидает
И не спешит ложиться спать.
И вдохновенье рядом пусть летает,
Чтоб те слова в тетрадь успел я записать.
Вы всё время смотрите на трусы,
Но секс — это не часы.
Любовью надо наслаждаться,
Любовью надо заниматься,
Ласкать друг друга языком, рукой,
Ногой и даж кнутом.
Любовь — она не безгранична,
Она настолько лаконична;
Когда ты говоришь: «Люблю», —
Звёзды купаются в пруду,
Луна спускается с небес,
И просыпается дремучий лес,
И звёзды в небе всё танцуют,
Природа жизнь свою рисует.
Совокупляются тела.
Берёзка на травянистую землю легла,
Раскинув ветки, даже стонет,
И в ней любовь свою находишь.
И содрогнётся тело в крик,
Губами к милой ты приник,
И целуешь губы ты её,
И хочешь ты её ещё.
Пока задор твой не пропал,
А точно так же и накал,
Любимую свою ласкай
И никуда не отпускай.
Ты смотришь на звёзды, а звёзды мерцают.
Ты смотришь на волны, как землю ласкают.
Ты смотришь на небо, а звёзды летят
И на нас с тобою сверху только глядят.
Летят, отражаются в лунной воде,
Будто плескаются они в серебре.
Река вся покрыта лунным добром,
Будто покрыта она серебром.
Рыба купается в этой воде,
Будто купается она в серебре,
Разбрызгивают искрами они серебро,
Тонкими нитками связан ковёр.
Плещется рыба, ныряет в пруду,
По этой земле ногами иду.
Гляжу на луну, где звёзды мерцают,
Гляжу я на реку, где они пропадают.
Иду по серебристой траве,
Иду по мокрой росе.
Руки в реку запускаю, траву я только качаю.
Качается трава под росой, качается она под луной.
Сверкает, блестит серебром.
Туман её окутал мохнатым ковром.
Росу с травы я снимаю и к звёздам её отпускаю.
Эх, если бы мог выразить в звуке
Всю силу страданий своих,
И быть с любимой в разлуке
Мне не хватает сил.
Хочу к ней я рвануться, её так сильно обнять,
Губами к ней прикоснуться и дрожь свою передать,
Целовать её нежные руки, глазами её целовать,
Целовать её нежные губы и губами их только искать.
Опустится прядь золотая, прядь её пышных волос.
Руками своими лаская, запущу в сноп золотистых колос.
Вдыхать аромат её буду, закружится сама голова,
На ушко шепну: «Любимая», и польются сами слова.
Польются так тихо, так нежно, соловей перестанет петь.
Скажу: «Моя ты навечно, и нам с тобой вместе лететь».
Но разлука с любимой мне не даёт сказать,
И мне остаётся по ней лишь только страдать.
Эх, если бы мог выразить в звуке
Всю силу страданий своих,
И не пришлось бы в разлуке
Писать многострочный стих.
Велика страна моя родная, много в ней и рек, и полей,
И от края до края поёт голосистый соловей.
Ночь настанет, петухи замолкнут, соловей в лесу уснёт.
Только один я знаю — моя любовь к родине не умрёт.
Я спою ещё своей отчизне, прочитаю ей свой стих,
И скажу своей отчизне: «Ты себя, родная, береги».
Те стихи, что для тебя слагаю, люди запишут на века
И когда-нибудь их прочитают, пронесутся все мои года.
Их прочтут с такой любовью, что невольно покатится
слеза,
И скажут: «Любил он Родину родную и в краю родные
берега».
Склонюсь над этой девчонкой,
Незабудки ей подарю,
И скажу я этой девчонке,
Что её так сильно люблю.
Покраснеет девчонка от счастья
И зардеется с русой косой,
И с ресничек закапают слёзы.
Прикоснусь к глазам своею губой.
Поцелую её маленькие глазки,
И с ресничек сниму я слезу.
Так бывает только в сказке.
Без тебя я жить не могу.
Наклоню свою голову низко,
На колени ей положу
И увижу лицо её близко,
И она мне скажет: «Тебя я люблю».
Растворится ночь в тумане,
Будут звёзды сверкать высоко,
И клянусь я вам на Коране,
Мне досталась она нелегко.
Не спится мне в дождливое утро,
Дождь стучит по стеклу.
Разбудил меня, сука,
И теперь сижу у окна и не сплю.
Всё сижу, гляжу на дорогу,
Провожаю взглядом бегущих людей.
В пустом доме мне одиноко,
Не хватает мне близких и верных друзей.
Все друзья давно разбежались
По углам своим и делам.
Уходя, они всё смеялись,
Что досталось мне поделом.
Зависть — хорошая штука,
Кто-то позавидовал сильно мне,
И впредь мне будет наука:
Не выпячивай своё счастье извне.
И вот сижу, жмусь я в коляске,
Отдаю своё ей тепло.
В доме нахожусь я без маски,
Время моё утекло.
Нет никого со мной рядом,
Любимая женщина так далеко.
Но есть Друг, который хочет быть рядом,
Который хочет быть поплавком.
От каждого шороха, от каждого вздоха
Ко мне он готов прибежать,
Но не даёт ему колючая проволока,
От дел ему своих никак не сбежать.
Мой Друг живёт в России, в матушке Москве.
Господь, дай ему силы, а точно так же мне,
Чтоб смог претерпеть все обиды
От равнодушных, бездушных людей,
Чтоб мог находиться не в маске
От множества связок ключей,
Чтоб счастье дарили в краске,
Когда сбегает роса,
И чтоб не ходил по улице в маске,
И чтоб под маской не бежала слеза.
Аллах велик, а боги глухи,
И уповаем мы на небеса.
Стоит имам на минарете
И сотворяет чудеса.
Он уповает лишь Аллаху,
Который перед ним раскинул мир
И говорит ещё имаму:
«Ты сильнее, чем эмир».
Имам несёт молитву людям,
И всё на разных языках,
Склонились перед Богом люди,
И все на корточках сидят.
А наш Господь — Он православен,
И крестимся мы правою рукой,
И Господу своему я благодарен
За то, что мужик Он мировой.
Но мы придумываем законы,
И божествов у нас не счесть,
А в алтаре висят иконы,
Пытаемся молитвы мы прочесть.
Читаем молитвы мы всевышним,
Которых мы изобрели,
Но есть Господь, и Он Всевышний,
И свечи с ладаном текли.
Так давайте молиться Богу,
Молитвы будем Ему читать
И возносить Его икону,
И лик Его молитвой почитать.
Прохудилось небо голубым каскадом,
Серым проливным дождём.
По ромашковому полю
Я иду как будто босиком.
Вся трава, она благоухает,
Над ромашкой вьются мотыльки,
И пчёлы над ней летают,
И ползают всякие жучки.
Стрекоза летит ещё над полем,
Опыляет разнотравье трав.
Соты покрыты мёда толстым слоем,
Пчёлы над сотами жужжат.
Полетит по полю дикий ветер,
Закачает в поле он траву,
И над полем солнце светит,
Освещая ромашку-лебеду.
Застучит по полю дождь крылатый
И замочит в поле всю траву.
Вылупится в яйце птенец пернатый
И прокричит: «Ку-ка-ре-ку!»
Снег лежит, блестит на лапах, серебрится под луной,
И сверкает он на ели, а точно так же под сосной.
Ель стоит, как будто в шапке, в белом снеге, в серебре,
И как будто в зимней сказке ель находится в ведре.
Ель стоит как будто в шапке, с белой пряжкой на ремне,
И беру тогда салазки и качусь я по горе.
Освещает лес игристый ярко-бледная луна,
И мороз стоит трескучий, и в дупле сидит сова.
Смотрит пьяными глазами на трескучий этот снег,
И помашет мне ногами, и от луны увижу след.
Тополиный пух летает, ветер в воздухе его кружит.
Землю мягко постилает и вдобавок ворожит.
Пух летит на землю плавно, застревает он в траве,
То летит как будто планер и так быстро по воде.
Он летит, не зная скорость, разрезая потоки волн.
Но лететь ему недолго, он утонет в пучине вод.
Вино украли и совесть тоже.
С чужой ты женщиной сидишь
И чувствуешь себя вельможей,
С чужой ты женщиной лежишь.
Коль ты украл, молчи ты лучше,
Коль ты с другою женщиною спал.
А то получишь по заслугам
И спросишь: «В чём я виноват?»
Моя тройка скачет ровно, серебристый снег рыхля.
И снег лежит такой бескровный под ногою снегиря.
Снег лежит, сверкает блеском, синевою отдаёт,
И зима идёт по лесу, с треском белый снег всем раздаёт.
Белый снег лежит, сверкает, от мороза дух идёт,
И по воздуху летает, и мосты ещё куёт.
Заковал он реки белым толстым слоем серебра,
Что теперь из этих речек не достать теперь ведра.
Толстый лёд уже сверкает у подножия горы,
И лучи он излучает из глубин самой реки.
Вот и тройка моя скачет по ледовому ковру,
Огонёк вдали сверкает, и гляжу я на трубу.
Дым идёт из дымохода белым слоем, как туман.
Привела меня погода, тащит в дом, как тот аркан.
Дом стоит в бору сосновом, рядом речка вот стоит.
Самовар стоит за порогом и от жадности кипит.
Захожу в избу с мороза, печка жаркая горит,
И лучина словно роза всё над тазиком дымит.
Вся изба покрыта мелом, белой краской серебра,
Словно она покрыта снегом, и сверкает вся изба.
Я зашёл, разделся разом и на лавочку присел.
Стопку водки выпил махом и борща ещё поел.
В ней хозяйка молодая суетилась по двору,
И она мне сказала: «Твою тройку распрягу».
Распрягала она так быстро, словно ровня мужику,
И оглобли распрягала, ей сказал: «Я помогу».
Лошадей загнал, в загоне стойло знатное у ней,
Лошадям дал овса по морде, не хватало тут мышей.
Прибежала мышь с сарая, запах лошади проник.
И летит снежинок стая, и ложится на парник.
Мы вошли в тот дом белёсый, и я остался ночевать,
Но о прошедшей этой ночи мне вам нечего сказать.
Ночь прошла как день туманный, звёзды падали с небес.
Месяц вылез из кармана и в окошко к нам залез.
Освещал он дом белёсый, печку белую в углу,
А под утро он растаял и будил уже зарю.
А наутро я поехал, не остался в доме том.
Почему я не остался, расскажу я вам потом.
И вот зима, а вас всё нету,
А на земле лежит всё снег.
По снегу к вам сейчас поеду
И на снегу оставлю след.
Вы пишете мне только строчку,
Что ждёте вы меня давно,
Что ждёте от меня вы дочку,
Хотя вам ждать не суждено.
Мы даже с вами не целовались,
Не мяли с вами мы постель,
От моих приставаний вы кусались
И мне показывали на дверь.
Я жду письма от вас, ну ради бога,
Ну напишите строчку мне,
И буду я у вашего порога —
И обивать пороги и вашу дверь.
Но вы не пишете мне строчку,
Не шлёте вы мне письмо,
И нет у меня вашего платочка,
Чтоб падала туда моя слеза.
И я сижу в подвале тёмном
Под названием «кабак»
И закусываю селёдкой,
И держу в руках стакан.
Кабацкий омут мне постыл,
Держу стакан вина я в красном,
Как будто в унитаз меня кто-то слил,
И нахожусь в угаре пьяном.И холодец уже застыл,
И пью вино вприкуску с водкой,
И сало с рыбой на столе,
И водку закусываю селёдкой.
Снег лежит ещё в окне
И под луной ещё мерцает.
Как вы нужны, поверьте, мне,
И белый снег ещё летает.
Я из подвала того не выбираюсь,
И водку пью я натощак,
Но я всё же с вами повстречаюсь,
И ямщику я дам пятак,
Пусть ямщик увезёт меня
Из подвала под названием «кабак».
Такого в жизни не бывало,
Чтоб я влюбился как пацан.
Я в вас влюбился без надежды,
Что вы мне подарите любовь.
Готов бежать к вам без одежды,
Бежать по снегу босиком.
Но вот зима, мороз трескучий,
По ветке скачет воробей,
И снег такой ещё колючий,
И вижу пару снегирей.
И я хожу по Петербургу
И начинаю вас искать,
И от любви своей безмерной
Себя начинаю я ругать.
Моё скитание по Петербургу
От двери к двери, я вас ищу.
И вот зайду я к вашему соседу,
И письмецо для вас я напишу,
Что вас ищу с надеждой безустанной,
Что я хочу увидеть вас,
И то, что вы будете моей желанной,
И не отстану я от вас.
Желание увидеть вас жутко распирает,
А вас тут рядом со мною нет.
Вас кто-то там другой встречает,
И вы наводите туалет.
Как я хочу быть рядом с вами,
Дарить вам нежность и любовь,
Но посудите сами, вас рядом нет,
А в моих венах стынет кровь.
Ведь я пацан, всего лишь мальчишка,
Ведь мне всего-то тридцать лет,
Ведь я в душе давно мальчишка,
Хочу подарить вам свой кларнет.
Так напишите мне хоть строчку
И дайте мне ответ скорей,
Ну подарите вы мне хоть ночку,
Чтоб мог я вас собой согреть.
И вот я жду, живу я в Петербурге,
И жду я весточку от вас.
Может, вы ко мне зайдёте
Без всяких красочных прикрас
Или пришлёте вы письмо в конверте,
Что ждёте вы меня давно
И то, что на буднях вы зайдёте
И с вами мы пойдём в кино.
Но вас я жду, и жду вас безутешно,
Другой целует ваши сапоги,
И при встрече вы, конечно,
Не подадите мне руки.
Но сегодня вы прислали,
Прислали весточку вы мне.
И пишете, что тосковали
И писали мне в письме.
Вы писали, что не дождётесь,
Не дождётесь встречи вы со мной,
И в любви вы мне клянётесь,
И ждёте, что позову вас за собой.
Я позвал бы вас для встречи,
Чтоб увидеть вас глазком,
И назначил встречу у мечети,
И дополз до вас ползком.
Но знаю я, вы не придёте,
А ваша записка — сплошной обман.
И вместо себя кого-нибудь пришлёте,
Дадите на водку ему в карман.
И будете вы извиняться,
Что, дескать, мол, у вас дела,
И будете, конечно, вы стараться,
Мама в гости к вам пришла.
Её не выгонишь с порога,
Её надо чаем напоить
И денег дать ещё немного,
Ну и, конечно, накормить.
Вот так и день пройдёт у вас забавно,
И для свиданья места нет.
Но вы ко мне не собирались,
Вот что «славно»,
Прислали мне вы свой привет.
Ответ мой краток и безликий:
Вас видеть больше не хочу.
А где мне взять вот столько силы?
И вновь у вас под окнами стою.
Никто не знает, что завтра с нами будет,
Что приготовит нам судьба,
И когда смерть свою добудем,
Развернутся небеса.
И выйдет Бог в Своём обличье
И на нас наложит крест,
И возьмёт для приличия
За нас с тобой что-нибудь да съест.
Рыжие веснушки на твоём лице.
Такие конопушки на твоей щеке.
Бегают как мушки словно по стене,
Словно как волнушки, и все они в траве.
Ты не прячь волнушки, пусть они растут.
Поцелую в ушко, они сразу подрастут.
Зацелую ушко, с нежностью любя.
Ты моя волнушка. Я люблю тебя.
Мудрости и красоты порой нам не хватает,
А также доброты, про неё мы забываем.
Коль даришь доброту, так дари её от сердца.
Только не носи камень ты под сердцем.
Распахни своё сердце, покажи свою грусть,
И своими губами к твоему сердцу прижмусь.
И забьётся оно так сильно, как волна над водой,
И кипеть даже будет бурной рекой.
Распахни мне своё сердце, открой мне навек,
Дорогой мой, единственный мой человек.
О, дайте, дайте мне свободу,
Весь мир готов я изменить.
Добротой наполню его утробу,
Что начнёт его мутить.
Извергнет мир с утробы злобу,
И раздавлю её рукой,
Не набивайте злобой вы свою утробу,
А то и вас раздавлю своей ногой.
Хóхлы, хóхлы, что ж вы…
Киев сдалы — сдалы,
Харьков сдалы — сдалы,
Хотели Москву сдать,
Да сыбырякы не далы.
А это мы, сибиряки,
Вам не дали сдать Москву фашистам!
Любовь не раздражает,
А только опьяняет.
Она всегда желает,
И с ней всегда летают.
Взлетите вместе с ней,
Ощутите полёт.
Увидит две звезды
Случайно звездочёт.
Запишет снова в книгу:
«Увидел две звезды»,
Положит её на полку,
Ведь там её следы.
Ваш след не оборвётся
Сияющей звезды,
Если вы проложите
За неё следы.
Чувство меры как узнать?
Как его измерить, обуздать?
Чтобы ты мог понять
И на себя после не пенять.
Чувство меры не поймёшь,
Пока на землю не упадёшь.
Волосы золотистые у тебя висят,
Солнце опыляет золотую стать.
Ветер раздувает золотую прядь,
И они под солнцем искрами горят.
Разгорится солнце и опалит прядь,
И тогда под солнцем будет прядь сверкать.
И застынут в небе холодные огни,
И пойдут от пряди яркие лучи.
Сейчас взорвусь, как триста тонн тротила.
Во мне заряд вне творческого зла.
Меня сегодня муза посетила,
Немного посидела и ушла.
И вот сижу я с налитою водкой,
И раскупорил я коньяк
Для музы такой вот одинокой —
Она придёт ко мне же натощак.
Я приготовил ей закуску,
Салат холодный оливье,
С холодной рыбы снимаю стружку,
И муза придёт не вновь ко мне.
И вот сижу и жду я музу,
Бутылка с коньяком уже пуста.
Отрезал дольку я арбуза,
Бутылка водки ещё цела.
Я доедаю всю закуску,
И водку допиваю я до дна.
И чай попью сейчас вприкуску,
У самовара бежит струя.
Я не дождался музы вдохновенья,
Но бог с ней, с музой, я её простил.
Видно, в прошлый понедельник
Я эту музу плохо угостил.
Но вот два стиха,
Я гений, прочь сомненья.
Даёшь мне лавры и цветы.
И у вас не может быть сомнений,
Что завтра напишу для вас
Я вновь свои стихи.
Заискрится снег под солнцем,
Засверкает синевой.
У луны хвост такой огромный,
Даже просто ледяной.
Луна поливает холодным светом,
С луны капает холодный лёд.
И летит моя планета
Словно будто звездолёт.
Пусть летит моя планета
Среди звёзд такой большой
И сияет добрым светом,
И будет шар наш голубой.
Лицом к лицу лица не увидать,
Большое видится на расстоянье.
И вот кипит морская гладь
От вновь назначенного свиданья.
И ты спешишь навстречу ей,
И в сердце у тебя томное томленье.
И ждёшь ты встречу с ней,
И ждёшь ты с ней уединенья.
Корабль разбит на отмели свиданий.
Послала мне судьбу манящих испытаний.
За новой славой не гонюсь за множество скитаний,
Но за себя я помолюсь, чтоб не было терзаний.
Уж небо осенью дышало,
Короче становился день,
И осень просто улетала,
Была похожая на тень.
Она улетала, небо в тучах,
И дождь барабанит по земле.
Летят по небу только тучи,
Подснежник взойдёт лишь по весне.
Пройдёт зима с метелью злою,
Растает снег, сбегут ручьи,
Набухнут почки тополиные,
И застрекочут воробьи.
Белая берёза покрылась серебром,
Распустила кудри под моим окном.
И стоит сверкает над моим окном,
Кудри распускает белым серебром,
И стоит сверкает весь её наряд,
О берёзе белой люди говорят.
Нет её нарядней, даже краше нет.
Белая берёза — ты мой самоцвет.
Засверкает солнце, заблестит луна,
Под берёзой белой рассыпалась роса.
Она лежит сверкает белым серебром
На траве зелёной прямо под окном.
И туман окутал зелёную траву,
Берёт и собирает белую росу.
Всю собрал до нитки белую росу,
Положил в корзинку и понёс в избу.
Но туман клубится прямо над землёй,
Об пенёк запнулся прямо над рекой.
И туман рассыпал белую росу,
Роса и испарилась прямо поутру.
Жадность — не искусство,
Жадность — злой порок.
И прячешь ты искусно
Ненавистный рок.
Прячешь ты от друга
Свой бесценный дар,
И даёшь ты другу с оговоркой,
Что не просто так.
Тебя всего колотит
От жадности твоей:
«Было бы у меня побольше,
Может, был тогда добрей».
Но не будешь ты добрее,
Тебе миллион хоть дай,
И душа тебе не скажет:
«Возьми и всё отдай».
Ты сейчас далеко, не согрета рука,
Да и сердце твоё. Всё бегут поезда.
Дым летит сигарет от затяжки моей.
Как мне хочется быть и быть мне твоей!
Но ты сейчас далеко, между нами снега,
Ветер дует в окно, и горит всё луна.
Дым летит прямо в форточку, где звёздное небо,
И летит тут звезда, а за нею комета.
Я сижу у окна и жду всё тебя,
И не греет луна, холодит всё она.
Мороз стоит, и день погожий,
И от солнца снег блестит.
И наст на снегу очень тонкий,
По насту снег ещё бежит.
Сверкает снег, летит как ветер,
Блестят колючки на ветру,
И солнце в небе только светит,
В лесу снимает дремоту.
И лёд сверкает словно пламя,
Играя бликами огня.
Вода бежит, вода речная,
Она не очень глубока.
Замёрзнет речка, вскоре встанет,
Лёд невозможно будет отколоть,
И серебром её затянет,
По ней пробежится даже лось.
Петух бежит, а квочка скачет,
Он хочет курицу догнать
И где-нибудь в углу кромешном
Взять её и отодрать.
Вот так же мы бежим за птицей,
А вдруг и нам перепадёт?
Но она, не повернувшись,
Возьмёт и за угол свернёт.
Так не страдайте задаром вы о птице,
Оттого, что она под вас просто не легла.
Никто не даст вам так задаром,
И это она вам понять дала.
Жить в коляске так чудесно:
Сидишь, толкаешь колесо
И не находишь себе места,
Когда плюют тебе в лицо.
Ну что ответить этим людям?
Ответить тем же тебе плевком
Или сказать: «Ведь вы же люди»,
Сказать им в глаз или в лицо.
Ведь за плевком одна лишь гадость,
За ним последует другой плевок.
А нет чтоб сказать такое в радость:
«Что ж, молодец, держись, браток».
И вот держусь, скрипят колёса,
Держусь уже который год.
И не нахожу в себе урода,
И на замке всегда мой рот.
Вы не услышите даже скрипа
От плотно сжатых моих зубов,
И не услышите даже крика
От нехватки воздуха глотков.
Я задыхаюсь от равнодушия,
От ваших в мою сторону плевков.
И умру я от удушья
И от нехватки тёплых слов.
Не скучай, моя трусишка,
День пройдёт, настанет ночь
И какой-нибудь мальчишка
Будет на меня почти похож.
Не гони его своим ты взором,
Ты к нему получше приглядись,
И взглядом своим морозным
Ты к нему получше присмотрись.
Может, это я стою в сторонке,
Не решаюсь к тебе я подойти.
Ты подобна чёрной кошке,
От тебя готов с ума сойти.
Обласкай его своим ты взглядом,
Шерсть свою не ерепень.
Любовь — это не забава,
Любовь — как пойманный таймень.
Если ты её поймала,
То смотри не отпускай,
И начни свою жизнь сначала,
И с той любовью засыпай.
Сенокос идёт в деревне,
На лугу не скошена трава.
Хорошо лежать в копне на сене,
Засыпать под песни петуха.
Пусть петух прокукаречит полночь,
Когда звёзды свисают надо мной.
В речке плещется молодая молодь
И купается прямо под луной.
Я засну под рыбное плесканье,
Под аромат душистых трав,
И будет у меня одно желанье —
Посмотреть мне завтра на закат.
Хорошо у нас в деревне,
На лугу не скошена трава.
И бежать на зорьке к речке,
Где бежит речная там вода.
Ты бежишь, и грудь всю распирает,
И вода, как парное молоко.
И в речку свою ныряешь ты по-детски,
Будто топором.
Вся земля благоухает,
Речку заклубил густой туман.
На траве роса сверкает,
Превращаясь в зеркальный океан.
Пусть роса ещё сверкает,
Ведь до зорьки очень далеко.
Пусть немного помечтает,
Как превратится в облако оно.
Хорошо бежать по лугу, по нескошенной траве,
На лету сбивать там муху и травинки на росе.
Утром бабочки летают и садятся на росу,
Они тихонько подлетают, а я стою на них гляжу.
Вот одна из них раскрыла у лепестка бутон росы,
И роса её тут же опьянила, не глотнув глотка воды.
Полетела, замахала и над полем всё кружа,
И она долго так искала, где растаяла роса.
Не найти ей это место, та трава пошла под нож,
Ту траву давно скосили, на деревне сенокос.
Глухарь на току токует, ты прислушайся к песне его.
Не токует, а просто воркует. Заря висит высоко.
Распустил глухарь свои крылья, хвост веером у него
до земли,
И сверкают у него перья, что завидуют ему соловьи.
Наш глухарь на току токует и встречает рассвет на заре.
Кто-то шишки в лесу ворует и щёлкает их на сосне.
Это белка, плутовка, лютует, припасает запасы в избе,
А кедрач всё в лесу салютует, не найдёт он шишек к зиме.
Дождь стучит от непогоды, нарушая тишину.
У природы нет плохой погоды, я в душе весну лишь жду.
Жду, когда заря проснётся над малиновой росой.
Жду, когда мне скажут: «Здравствуй, человек мой
дорогой».
Жду, когда зима застынет от мороза и зимой.
Жду, когда вода проснётся, и особенно весной
Побежит ручьём с капелью, устремится в небеса,
Побежит она даже с трелью от весеннего скворца.
Застрекочут даже птицы, и кузнечик запоёт,
И запрыгают синицы, муравей тут подпоёт.
Вот тогда хочу влюбляться и под трели соловья,
И себе лишь признаваться: на душе моей весна.
Напиши, моя старушка, как сидишь ты у окна,
Вяжешь ты носки, подружка, у своего веретена.
На дорогу тщетно смотришь и выглядываешь меня,
На меня ты планы строишь. В небе смотрит лишь луна.
Вяжешь ты носки подружкам, и уже не первый день.
Что же ты, моя старушка, наклонилась словно тень?
Всё замучили тревоги: как же там сынок живёт?
У него свои заботы и делов там полон рот.
Обещал, забыл, конечно, что приедет под Новый год
И невесту свою покажет из журнала «Бурден мод».
Не грусти, моя старушка, я приеду, обещал.
Вспоминаю я, подружка, как по снегу я бежал.
Ты свяжи носки, родная, они согреют душу мне.
У меня дела — они не вечны, и приеду я к тебе.