Рубрика: Моя душа (2017)

Утром в поле стоит брань. Тела там некому убрать.
Лежат солдаты все в крови, за Родину, сказали, ты умри.
Лежит гусар полураздетый, и труп его полуистлевший
Зарос и мхом, и песком, и вороньё глядит глазком.
Летает в поле вороньё, летает в поле, и давно,
Не зная жалости к объедкам, а смердный запах, такой он едкий.
Он разъедает даже нос, и труп давно к земле прирос.
На этом самом бранном поле стоял когда-то русский мат,
На этом славном бранном поле гусар тот самый погибал.
И вот лежит теперь он трупом, полуистлевший, без глазниц,
И вот лежит он кверху брюхом, полураздетый, без петлиц.
А вороньё кружит над полем, у них там пир стоит горой.
Солдаты умирали стоя и заслонили Родину собой.
Они лежат на бранном поле, солдат там некому убрать,
И им устраивали застолье, и провожала на бой их мать.
Она ждёт сыночка с боя, сединой покрылась грусть.
Не дождаться ей героя, лежит там в поле истлевший труп.
Она выходит на дорогу, глаза блестят её слезой,
За эти проклятые годы стала мать уже седой.
Глядит она жадными глазами, на дороге нету никого.
Своими морщинистыми руками гладит чёрное сукно.
Стоит она, палкой оперевшись, платок сбился на голове.
Сынок давно лежит истлевший, с пробитой пулей в голове.
А сколько их лежат там в поле, истлевших трупов, не сосчитать.
А сколько матерей стоят на дороге, которые ждут своих ребят.
Я готов просить прощенья у матерей, что не дождались сыновей,
И готов просить моленьем, чтоб не хмурили бровей.
Я за Родину прошу прощенья, за отчизну нашу, Русь,
И прошу у них на коленях, чтоб не показывали грусть.

Я не хочу тебя терять и лошадей готов загнать,
Лететь к тебе как ветер, буря, как шторм с гремучею волной.
И только ты меня увидишь, ты скажешь: «Здравствуй, дорогой».
Меня обхватишь ты руками, прижмёшься ты ко мне щекой,
Своими нежными губами лизнёшь меня ты языком.
Ты расцелуешь мои пальцы дрожащей нежною рукой,
И глаза свои закроешь. Светит месяц золотой.
И рассыпятся тут звёзды, освещая ночную мглу,
И скажу тебе при звёздах: «Как же я тебя люблю!»

Ужасно пить чужую кровь, когда бежит из раны боль.
Она бежит волной широкой, и мне её не остановить.
И боль моя — она кричит.
Она кричит, а сердце стонет, как будто ветер её гонит
По раскалённому песку, а я в бреду ещё иду.
И знойный ветер подгоняет, меня бедного качает,
Меня кидает на песок. От боли этой я даже взмок.
Песок горячий, раскалённый, жжёт мне руки и глаза,
И от боли раскалённой у меня бежит слеза.
Моя боль угаснет скоро, как потухший тот вулкан.
И бежит ещё по стенке чёрно-рыжий таракан.

Дочка спрятала конфету: «Я её папе подарю».
И ложится на подушки, расплела себе русую косу.
Подложила она ручонку она под левую щеку,
Её волосы рассыпались. Я себе смахну слезу.
Тихо засыпает доченька моя. Колыбель качаю, напеваю я.
Ты расти, дочурка, доченька моя.
Жизнь — она как печурка, в ней очень много зла.
Пусть оно пройдёт мимо, то плохое зло.
Пусть твоя жизнь будет неугасима, словно ремесло.
Пусть у тебя будут звёзды над тобою сиять,
Пусть не будут грозы над тобою сверкать.
Пусть у тебя будет мужчина как вещий Олег,
И чтоб тот мужчина дарил тебе неистовый свет.
Мать качает ребёнка, качает она колыбель.
Остаётся ей одинокой одно в этой жизни — петь.

Серебристая пыль лежит на деревьях, зима покрыла всё серебром.
И ложится снег на деревья белым серебристым ковром.
Спят деревья под слоем снега, спит земля хрустальным сном,
И река тоже уснула, и спит она подо льдом.
Весь мир сейчас в оцепененье, зима-матушка пришла,
И не будет никакого сравненья, когда наступит красная весна.
Деревья распустят почки, растает талый снег,
В поле зацветут цветочки, в реке наступит бег.
Все рыбы будут метаться, икру они будут метать,
А после в любви признаваться, и будут они летать.
Птицы в лесу щебечут, значит, пришла весна,
Влюблённые место ищут у чистого пруда.
Будут они влюбляться, любовь друг другу дарить,
Будут они целоваться и в любви в этой будут парить.
Весна благоухает, летит тёплым ветром она,
И только весна знает, что за осенью будет зима.

Засеребрился снег усталый
Чистым снегом серебром,
И бежит олень уставший,
Рощу вырубили топором.
Он бежит, ломает ветки,
Бьёт копытом он по льду,
А за ним бегут волчары
И кусают на ходу.
Он бежит как волк в загоне,
Обложили его со всех сторон.
У волков глаза сверкают,
Слышно рык как будто стон.
Вот волчара изловчился,
В глотку зубы тут вошли,
На оленя навалился,
Стал олень его нести.
Пробежал совсем немного,
Рухнул он, глаза зашли,
Кровь бежала аж по снегу,
И кругом её следы.
Разорвала стая мясо,
Его кости не собрать,
От оленя лишь рога остались,
Но стая об этом не будет вспоминать.

Осень золотистая листвою засыпает.
Зима тут серебристая снегом посыпает.
Вот листва сорвалась, улетела вдруг,
А зима осталась, замерзает пруд.
Вот земля покрылась белым серебром,
Будто утонуло хрустальное ведро.
Всё лежит, сверкает от солнечного дня,
Руки потирает холодная зима.
Всё в лесу замёрзло, шишка всё блестит,
Берёза даже вмёрзла, ветками шуршит.
Лес стоит замёрзший под белым полотном,
Дуб окоченевший рубят топором.
Вот зима сверкает, серебром горит,
Снег окоченевший на землю всё летит.

Друг кисет мне подал, в нём была махра.
До победы он не дожил, смерть его взяла.
И вот скрутил я в козью ногу другом данную махру,
Мой друг, меня он понял и похлопал по плечу.
Он сказал: «Иду в разведку. Я с тобой иду».
Я улыбнулся, крепким дымом он обволок мою всю грудь,
И ордена блеснули тускло, в карман хотели мне нырнуть.
И открыл я фляжку спирта, решил я рот ополоснуть.
И я тогда заторопился и стал вечер подгонять,
И у зеркала тогда побрился, стал штаны свои латать.
Мы шли в разведку с моим другом,
Должны мы знать, что там у друзей,
И чтоб потом им стало туго, должны мы знать фарватер кораблей.
И я вздремнул перед разведкой, приснилась Родина моя,
Как мать хлестала меня веткой от толсто сломанного стебля.
И я поспал совсем немного, сказали мне: «Пора идти».
В груди зародилась у меня тревога, я портсигар не мог найти.
Мы с другом быстро собирались, пора идти, который час,
И звёзды яркие сияли, они смотрели всё на нас.
Луна блестит, а звёзды блещут, камыш под ногою шебуршит.
Осока, сука, пальцы режет, и где-то мышь в кустах пищит.
Ползём мы тихо, незаметно, росу стараясь не сбивать.
Поранил я себе колено, вот не хватало, твою мать!
Но вот фарватер определился, кругом стоят везде буйки,
И караульный тут сменился, его мы взяли за грудки.
Заткнули рот, связали руки и, чтоб ногами мог бежать,
На ноги повесили мы путы, чтоб от нас не отставал.
Ползём мы тихо, материмся, и пленник наш ещё визжит.
Мой друг взял, перекрестился, стальная пуля всё летит.
Она влетела в друга плавно, и струйка крови потекла,
Мой друг упал так тихо, плавно, что не успел он простонать.
От смерти друга я был в шоке, ему шептал: «Давай, проснись».
И пленник плакал над его трупом и говорил: «Давай, очнись».
И вот мы тащим смерть живую от пули мёртвого бойца,
И не найдя себе кривую, нюхает покойника пыльца.
Друга притащили в полночь, когда звёзды плакали в надрыв,
Когда луна пряталась за тучи и ветра сильный был порыв.
И мокрый дождь стучал по лужам, он падал на мёртвое лицо.
Мой верный друг, как ты мне нужен!
И крутится войны тут колесо.

Глазком бы взглянуть на тебя в последний раз,
Увидеть блеск твоих прекрасных глаз,
Увидеть нежную улыбку тут твою,
Тебя увидев, сказать: «Люблю».
И прикоснуться нежными губами
К твоим губам, которые люблю,
Поцеловать тебя своими грубыми руками.
Твой взгляд себе я подарю.
И пусть глаза твои сверкают,
И пусть горят они огнём,
Тебе одной я только пожелаю:
Не расставайся ты со мной.

Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок.
Среди непройденных дорог есть очень множество тропинок.
Тропинку ищешь ты ногой, на ощупь мягкую, кривую,
И щупаешь её рукой по бёдрам блядскую, рябую.
Тропинок много, их не счесть, не сосчитать их мне по пальцам,
И остаётся мне учесть, что остается выражаться.
Я матом крою всех блядей, которые стараются поджаться.
Среди них ищу людей, и здесь мне можно не стесняться.
Как мало их, людей хороших, которые ведут в другую жизнь.
И я таких людей хороших, я им поставил бы обелиск.
Я им вечно благодарен, что не свернули меня с пути,
И остается мне всего-то малость — долететь мне до звезды.

Белая берёза всё стоит в снегу,
Будто бы надела белую паранджу.
Паранджа сверкает, искрами горя,
Будто намекает: я хочу тебя.
Белую берёзу взял тогда, раздел,
На неё с улыбкой взял и поглядел.
На неё без смеха можно было не глядеть,
Только сквозь слёзы можно было лишь смотреть.
Всё стоит корявая, словно майский пень,
До чего худая, словно речки тень.
И сказал берёзе: «Ты расти пока.
Мужиков по пьянке только совращай.
Если встретишь дуба, передай поклон,
Пусть тебя он чем-нибудь возьмет и навернёт.
Так что не показывай свою ты наготу,
Лучше я к рябине стройненькой пойду».
И ушёл я от берёзы в белой парандже,
У неё увидел слёзы прямо на щеке,
Белыми искринками падали на снег.
У меня почему-то появился смех.
Стал я так смеяться, даже я заржал,
По снегу катался, громко хохотал.
И угомонившись, подошёл я к ней.
Белая берёза, нет тебя милей.

Облака, куда вы летите, за какой манящей звездой?
В небесах вы всё время парите над большой огромной землёй.
Вы летите, странствуете в мире над землёй, свысока глядя.
Только никак не поймёте, отчего кружится земля.
Мы под небом словно мыши, суетимся, спешим в никуда.
И спешим под крытые крыши, не глядя на вас в небеса.
Облака, вы всё замечаете, наперёд знаете, что было вчера,
И для себя вы всегда примечаете, и бежит куда-то река.
Облака отражаются в речке, отражаются в море океанской воды.
И летать вам всегда на просторе среди звёзд голубой земли.

Шрам на шее, на щеке, глаз блестит, сверкает.
Кровь блестит на острие и с ножа стекает.
Тонкой струйкою бежит с кровотока наземь.
Труп холодный уж лежит, снегом засыпает.
Нож всадили меж костей, сердце кровоточит,
Нож всадили из-за мастей, шулер его просит.
Говорили: «Не хитри. Масть держи открытой.
Стрелки ты не переводи. Туз у тебя был скрытый.
Вот за это получай табошь свой нехитрый».
И перо блеснуло враз, выпал снег искристый,
Всё забрызгано в крови, даже снег искристый.
И втоптали её в грязь с трупом каменистым.
Та расправа всех вас ждёт, будешь карты тырить.
Финка в бок всегда войдёт, если её намылить.

Серебристая пыль на ветках сверкает,
Из детства моего куда-то бежит.
Серебристый снег на морозе летает
И из детства моего куда-то летит.
Летит, на землю ложится, как много лет тому назад,
И с детством давно уж пришлось мне проститься,
И время не вернуть уже вспять.
Летит снег серебристый, помню как сейчас.
Когда-то бегал мальчишкой, как много лет тому назад.
Брал деревянные санки, бежал на гору, где лёд,
А после спускался на санках, но только уже наоборот.
Или когда брал лыжи, ходил по лесу дед,
А после упал на лыжах в холодный рыхлый снег.
Детство, далёкое детство, куда ты ушло далеко?
А снег серебристый ложится, ложится мне на плечо.
Ложится, летает, сверкает седина моя как белый снег.
Детство моё улетает, и слышу его далёкий смех.

Я бегала девчонкой, смеялась высоко,
И голос у меня был звонкий, слышно далеко.
Косы распускала, глядела на воду,
А потом искала в небе я звезду.
Бегала с мальчишкой на речку, по грибы,
А потом с мальчишкой мы смотрели сны.
Косы распускались аж сами собой,
На сене с ним мы спали за сухой травой.
Гладил мои бёдра, гладил волоса,
Гладил мои ноги. На траве оса
Укусила больно, слёзы потекли.
Оставил меня мальчишка, и ушли мечты.
Вот сижу я с дочкой, колыбель качая
И любимой дочке песню напевая:
«Дочка моя милая, ты расти скорей.
Но смотри, чтоб не выпал прошлогодний снег».

Снег серебристый летает,
Летает, словно мечта.
И в небе всегда сверкает,
Как горящая в небе звезда.
Летает, серебрится, играет,
Ложится он на поля,
Под солнцем огнями сверкает
У высохшего ручья.
Лежит на полях, сверкает,
Пока солнце ещё не зашло,
И только весной растает,
А мне пора на покой.

Жизнь — это тонкая струна. Перетянешь, и рвётся она.
И не будет она больше звенеть, и не будет она даже петь.
Будешь водкой жизнь заливать
И по прошлому только будешь страдать,
Вспоминать, каким ты был, когда ещё был молодым,
Когда сила была в руках, когда мощь поднималась в штанах.
Когда мог бежать босиком за девицей с русой косой,
Обнимать, целовать и ласкать своим языком,
По грудям лаской водить и из её тайны глотками
любовь только пить.
Но вот струна уже порвалась, она уже больше не поёт.
Она лишь только водку хлещет и водку из горла сосёт.
И вот лежишь уже на сене с водкою в руках,
И сидят во рту тут маты на твоих зубах.
Материшься ты, сволочь, на свою жизнь,
Даже не попробовать взять свою жизнь
И в ней что-то изменить.

Хочу увидеть твои губы и их сжечь своим огнём.
Хочу увидеть твои руки и целовать их перед сном.
И опускаться на колени перед тайной твоего огня
И целовать твою тайну на коленях, пока горит ещё свеча.
И ночь опустится так низко, и звёзды в небе будут тлеть.
Я назову тебя малышкой, и вместе будем мы гореть.
Свеча горит, а звёзды тлеют, а мы с тобой ещё горим.
Никто меня в твоей жизни не заменит,
И лишь свеча за нами семенит.

Перед Богом все равны,
И все мы узники закона.
И кто не видел той войны,
Тот не узнает слово Бога.
Господь всегда нам помогал,
И с верой мы в Христа молились.
Врагов молитвой уничтожал,
И у него вы в этом поучитесь.
Лишь только с верой мы в душе
Должны просить мы о пощаде,
И лишь с молитвой мы в душе,
А не на сцене, не на эстраде.
Так что же вы молитесь Богу
И с верой в Господа Христа,
И перед святой его иконой
И в честь Великого поста.

Я хочу открыть твою тайну
И на небо с тобою взглянуть,
И в постели с тобою узнаю,
И звёзды не дадут нам уснуть.
Ночь накинет своё ожерелье,
Жемчугами, алмазом горят,
И у меня нет никакого сомненья,
Что ночью они только блестят.
И рассыпятся звёзды на небе,
Будут дарить нам с тобой негасимый свет.
И буду я с тобой в постели
Собирать их неслыханный цвет.
Собирать мы с тобой будем долго,
Пока не открою тайны цвет,
И проживём мы с тобой долго,
Ещё пару сотен лет.

Я тайну твою открою, к волосам твоим нежно прижмусь,
Твой взгляд собою закрою и скажу тебе, что люблю.
Пусть звёзды в небе сверкают, и в небе блещет луна,
Ты у меня одна на свете, и об этом скажет звезда.
Пусть ночь накинет путы на прядь твоих волос,
Я целовать тебя буду в губы, что по коже пойдёт мороз.
Пусть ночь будет яркой, как та вековая звезда,
А глаза твои — самоцветы, и в ночи они так ярко горят.
Зажигать мы свечи не будем и не будем луну мы просить.
Мы сами огонь свой добудем, и огонь наш будет светить.
И тогда откроешь ты мне тайну, и утонут тогда небеса,
И всё, что было, от тебя я узнаю, и потечёт у меня тут слеза.
Но горевать мы с тобою не будем,
Мы с тобой будем просто жить,
И всё, что было плохое, забудем,
И пусть нам звёзды будут только светить.

Никто не знает, что завтра с нами будет
И что готовит нам судьба,
Кто хлеб завтра нам добудет,
Какая карма ждёт тебя.
И ты живешь под крышей Бога
И уповаешь ты на небеса,
А ты спроси тогда у Бога,
У Бога нашего Христа.
А ты преклонялся на колени,
С молитвой стоял ли у икон,
Отмаливал ли грехи своим моленьем
И говорил ли ты: «Мой Христос»?
Так прежде чем просить у Бога,
Исполни заповедь его,
И может, и будешь стоять ты у порога,
Когда в карманах у тебя не будет ничего.

Засыпает листьями осень красной листвой мою грусть.
Засыпает мою серебристую проседь, и от этого не могу я уснуть.
Я прошу у осени солнца, чтоб листва горела огнём,
Чтобы листья горели как солнце и сверкали изумрудным стеклом.
Пусть листва под ним золотится, пусть горит она красным огнём.
В поле рожь ещё колосится, колосится вместе с овсом.
Выйду я в широкое поле, золотится моя рыжая рожь.
На коленях к ней хочу преклониться, и в коленях появится дрожь.
Ой ты, рожь моя золотая, золотись на моих ты полях.
И уйду от тебя я рыдая, и уйду от тебя я в соплях.
Я иду, слёзы капают в землю, надо мною берёза шумит.
Обниму тогда я берёзу, белый аист над нами летит.
Нагибаю берёзу родную, и шумят кругом тополя,
И готов целовать я рябую, потому что мне рожь не дала.
Пусть берёза не плачет об этом, что лишил её девственности днём,
И пусть не сожалеет даже об этом, потому что легче будет потом.

Ты, цыганка молодая, погадай мне на руке.
И поеду в твой я табор, запрягу гнедых коней.
Там цыганки молодые будут петь, плясать всю ночь.
Эх вы, кони мои гнедые, унесите меня прочь.
И влюблюсь в тебя, цыганка, полетит тут голова,
Заиграет тут гитара семиструнная твоя.
Под гитару ту с тобою запоёт цыганский хор,
И поскачут сразу кони между лесом, между гор.
Запоёшь ты мне, цыганка, под гитарный перезвон,
Заиграет тут шарманка, заревёт цыганский хор.
Ты, шарманщик-бедолага, свою песню запустил,
И я под эту грустную песню с хором взял и загрустил.
А шарманка громко плачет, кони тут стоят, грустят,
И с цыганкой мы поскачем, колокольцы зазвенят.
Украду тебя, цыганка, я из табора тебя.
И понесут с тобой нас кони, и с тобой нас будет не догнать.
Колокольцы заливные разливают голоса.
Эх вы, кони мои гнедые, вы всё скачете куда?
Та цыганка упорхнула, и погас ночной костёр,
И кольцо она вернула под цыганский дивный звон.
Та цыганка часто снится у ночного мне шатра,
И цыганки молодые где все пляшут у костра.
Что же ты, моя гитара, всё грустишь, а не поёшь?
А не поехать ли тебе в табор, свою грусть там разожжешь.
И поехал снова в табор, стал искать цыганку ту.
Но цыганка та пропала, и по ней хожу, грущу.
Мои кони удалые, они всё ржут, зовут меня.
Эх вы, кони мои гнедые, увезите вы меня.
И уехал я из дома вот уже который год.
Не найти цыганку эту под гитарный перезвон.
Что же ты, моя гитара, всё грустишь, грустишь по ней?
И поеду снова в табор, запрягай, брат, лошадей.
Там увижу ту цыганку, закипит моя тут кровь,
И под семиструнную гитару ей спою я про любовь.
А цыганка молодая не посмотрит на меня:
«У тебя проседь уже седая и седая голова».
Вот стоят тут рядом кони, и гитара всё поёт,
Эх вы, кони удалые, вот цыганка моя идёт.

В пещере гор, равнине ровной, где солнце прячется и луна,
Среди скал лежит лёд холодный, лежит там только тишина.
Лежит, сверкает изумрудом, и тонкий снег ещё лежит,
И на скале ещё сверкает, и на скале ещё блестит.
И солнце Альпы озаряет, и солнце Альпы золотит,
От солнца лёд уже сгорает, от солнца лёд уже горит.
И он горит, сверкая пламем и ослепляя лунный цвет,
И за ледяными там горами он не дарит лунный свет.
Лёд холодный так сверкает и горит он в небесах.
Звёзды свет ему посылают, чтоб горел он в облаках.
Заискрился лёд холодный, засверкал как изумруд,
Освещает путь он звёздам, чтобы звёзды утром там могли уснуть.

Ты держишь водку и в стакане и называешь меня «друг».
А ты помнишь, было на войне, ползли с тобой под градом пуль?
Ползли, не думав о былом, и надо было сделать шаг.
И были мы тогда с тобой вдвоём, и выжить дал тебе я шанс.
Взял лимонку, взял гранату, автомат наперевес,
И остался я в окопе, а ты ушёл в дремучий лес.
Меня немцы окружили, сказали мне: «Сдавайся в плен».
И вороньё надо мной кружило, а я «Варшавянку» только пел.
Очнулся я в плену жестоком, кругом такие же, как я.
И плен всех нас искорёжил, и вздрагивали от крика журавля.
Кругом вышки, автоматы, и проволока врезается в лицо.
Кругом немецкие солдаты, а сколько там увидел подлецов.
За хлеба тонкую краюшку там предавали своих друзей,
За хлеба чёрствую горбушку людей превращали в нелюдей.
Но я выжил в этом балагане, среди предательства зверей.
На медном колчедане, на рудниках я слышал плеть.
Уже не немец пас общину, а наш советский часовой.
За то, что был в плену у немцев,
меня посадил наш советский строй.
Кругом были те же люди, пахан с ворами блатником.
Там забывали, что мы люди, и нас гоняли босиком
По голым скалам и в отрепье, а некоторых — мать в чём родила.
Руду мы всё таскали аж до самого утра.
Но вот репрессия, Сталин умер, и отпустили по домам.
Меня считали, что я умер, а я живой перед женой предстал.
Жена, которая любила, уже с другим вдовцом живёт,
Детей она с ним нажила, передо мной стоит, ревёт.
И я ушёл в кабацкий омут, где водка лилась как вода,
И слёзы горькие тут лились, а сколько таких было, таких как я.
И вот, мой друг, живу на свете, живу на свете бобылем.
Лучше бы пуля тогда меня прикончила на лафете,
Чем слышать праздник за окном.

Облака, облака, куда вы летите?
Кто вас зовёт в такую вот даль?
Куда вы всё время по небу спешите?
Чью вы несёте грусть да печаль?
Кто вас гонит по безоблачному небу?
Что заставляет вас нести грусть да печаль?
Кто вас запрягает в золотую карету,
И несётесь как угорелые в такую вот даль?
А не лучше ли вам опуститься на землю
Серым проливным дождём
И бежать по этой планете
Веселящим и смешным ручейком?
Ведь планета — она как ожерелье,
Она находится среди галактик любви,
И не сойдёт она со своей орбиты,
Если вы поклонитесь ей в пояс до самой земли.

Мне не знать, что такое голод.
Мне не знать, что такое война.
Мы не знаем, что такое разруха,
Мы не знаем, как в мороз стоять у станка.
В холод, в мороз пальцы липнут к металлу,
Но снаряды нужно выточить в срок,
Побольше сделать снарядов.
Но металл холодит, пальцы режет мороз,
У людей в жилах рвётся тот невидимый трос.
Голод живот подпирает, желудок сосёт до тошноты,
Кипятком его заливаю, хлеба бы наесться до дурноты.
Хлеба нет, одни лишь опилки,
Железная стружка под ногами лежит.
Стоит ещё железная кружка,
Мёрзлый лёд в ней только стоит.
Нам не узнать про все те потери,
Что принесла тогда нам война.
Нам не узнать, чего тогда голодные люди хотели,
Когда голод был, когда Блокада была.
И про войну мы знаем понаслышке,
От дедов, что защищали РУСЬ.
Возьмите в руки лучше книжку,
А я по ночному городу возьму и пройдусь.

Я иду по долине поля, Русь моя великая стоит.
И гляжу на её приволье, и от радости слеза бежит.
Пусть моя Россия колосится, пусть она купается во ржи,
Не могу я с ней проститься, даже на коленях у межи.
Опьянил меня лес с лесным дурманом,
Лес, что у дороги здесь стоит.
И окутал он меня туманом,
И роса на траве ещё лежит.
Я стою на коленях, преклоняюсь
Перед Россией, матушкой своей.
И никогда с ней не расстанусь,
Пусть поёт мне голосистый соловей.

Звёзды осыпали небо, сверкает небесная гладь.
Кружится наша планета, где мне тебя искать?
Ищу тебя повсюду, по клику ночных журавлей,
Ищу тебя на рассвете, где утром пел соловей.
Ищу тебя в заводи моря, где бушует морской прибой.
Такая моя уж доля, такой уж мой рок внеземной.
Отзовись, откликнись, родная, на заре меня разбуди.
В уголке души догорая, ты меня к себе позови.
Прислонюсь к твоим круглым формам,
Поцелую твою душистую прядь,
И тебя до рассвета я буду всю ночь тебя целовать.

Улетают птицы вдаль за свободной синей птицей
И летят как караван, ищут правду по крупицам.
В небе хмарь, дождливая погода мочит птиц проливным дождём.
Где же ты, долгожданная свобода, скоро ли тебя найдём?
Но не знают птицы о свободе, им свободы вовсе не найти,
Ту свободу в колодки заковали, хлещут по ночам её плетьми.
Стонет та свободная свобода от плетей, что заковали в кандалы,
И у птиц не будет той свободы, потому что птицам правды не найти.

Свой путь пройду я без остатка, и во мне не будет зла и обид.
И только горечь сожаленья, конец жизни как каприз.
Но я уйду без сожаленья, на моём лице не увидите вы слёз,
Не будет даже восхищенья от моих крылатых грёз.
Не будет плача и рыданья, для вас, читатель, всё я написал.
И только там я буду странник с сумой дырявой на плечах.
И буду там бродить по свету, найду забытый Богом рай,
И брошу там свою монетку, что дали мне в дорогу в ад.
Я не попал туда по божьей сути за те грехи, что натворил.
Не вы были мои судьи, а мой Господь, которого я возносил.
И вот в раю я по божьей воле вкушаю сада аромат,
А вы сидите там внизу в застолье, вокруг меня цветущий сад.
Сидите вы и вспоминаете, каким был Валерий Брошь,
Железный рубль вы ломаете, и не продался бы он вам за медный грош.

Ночью снится сон такой: баба пьяная с клюкой,
Рядом чёрт сидит усатый, до чего, брат, волосатый,
Но с такой, что с мой кулак, я, не думая, ему в пятак.
Но промазал почему-то. «Ах ты, — думаю, — ты сука!»
Бью снова ему в глаз, у меня кулак — алмаз.
Челюсти я им враз ломаю, даже зубы выбиваю.
Чёрт стоит, не шелохнувшись, лишь часы пошли, очнулись.
«Надо ж, — думаю, — конец!» Я ему с ходу враз в торец.
Он стоит, часы листву качают, у дуба листья опадают.
Он стоит, всё нипочём, лишь смеётся надо мной.
Разозлил меня чёрт до дури, и часы меня качнули.
Я упал, проснулся сон, чёрт ко мне больше так и не пришёл.

Осень золотистая мне листву качает,
Тонкую рябину гроздья нагибают.
Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?
Голову склонила до самого тына.
Гроздья золотистые у меня висят,
Словно слёзы красные на снегу блестят.
Капает по ягодке каждая слеза,
У рябины красной красные глаза.
Не осушить ей слёзы, капают на снег,
На снегу не слёзы, а рябины след.
Белый снег в рябине, ягоды горят.
На снегу на белом ягоды искрят.
Снег горит, пылает и ещё искрит,
Рябина всё та плачет и ещё грустит.

Моя душа не отошла, она среди вас, среди народа.
И в алтаре горит свеча, в углу стоит ещё икона.
Да, я гулял, когда был молод, когда мне было тридцать лет.
И путь был мой тогда настолько долог, сейчас я стар и сед.
Моя душа ещё живая и скачет, пляшет ещё над алтарём.
Она настолько молодая, горит она живым огнём.
Я буду жить! И путь мой будет настолько долог,
Свеча горит ещё в алтаре.
Но я не буду скоморохом, пусть даже при самом царе.
Для вас я буду лишь поэтом и перед Богом говорю:
Трудно быть у нас поэтом, и оттого я водку пью.
Я водку пью от непонимания,
что не хотят принять мой слог и сленг.
Хочу немножечко вниманья оттого, что я поэт.
Ведь я поэт, признайтесь в этом, и я как Пушкин у стола,
Беру чернильницу, беру бумагу, стихи пишу я от пера.
Но я поэт другого века, и на столе горит свеча.
Вот потому душой поэта я водку пью из стакана.
Меня лишь муза окрыляет, и для неё сейчас живу.
Она мои мысли вдохновляет, и для неё сейчас пишу.
Она живёт в краю далёком, в златоглавой той Москве,
А жила бы в Ленинграде на Фонтанке, на Неве,
И я б стоял тогда у окон на коленях перед ней,
Поднимался по балкону, признавался в любви бы ей.
Но она в краю далеком, в златоглавой той Москве,
И не буду стоять у окон на коленях перед ней.
Я буду ждать всего-то нашей встречи,
Когда она заедет в Петербург,
И поцелую руки ей при встрече,
Мне не достать её пьянящих губ.
И вот тогда я встану на колени,
Раскрою карты перед ней,
Скажу «люблю» при нашей встрече
И побегу мальчишкой я за ней.
Так дайте мне вы мне надежду
Прикосновения ваших губ.
Дайте поэту вы надежду —
Неблагодарный это труд.
Ждать, надеяться, чего же?
Что вы снизойдёте до меня.
У вас паж стоит в рогоже,
И вам, конечно, не до меня.
Меня же муза вдохновляет,
И я безмерно так её люблю.
Вся надежда вся моя пылает,
Оттого, что ею я живу.
Но знаю я, настанет время,
Когда загорятся две звезды,
И в алтаре перед иконой
Гореть будут уже две свечи.

Две звезды сияют ночью, освещают небосклон.
Две свечи мерцают ночью перед иконой и алтарём.
Две свечи горят, не тлеют, полыхает в них огонь.
Две звезды горят, сияют, и горят они костром.
Если вдруг одна из них погаснет, то другая сразу же уснёт,
Если вдруг моя свеча загаснет, то любовь моя к ней не умрёт.
Так пусть её звезда сияет и горит её свеча,
А любовь моя лишь только тает, как та далёкая звезда.
Ты посмотри, на небе звёзды, они горят моим огнём.
И пусть глаза твои будут как звёзды перед небесным алтарём.

Я тебя рисую днём и ночью.
Звёзды накинули ночную шаль.
За окном давно горят ночные звёзды,
Освещая светом ночную даль.
Светят звёзды во мраке упоенья,
Освещая ночную тишину.
Светят звёзды от сладкого томленья,
Освещая на земле росу.
Та роса блестит под небосклоном,
Словно жемчуг в оправе на траве.
И бежит река под звёздным небом,
Извиваясь по ночной земле.
Камыши, стоявшие в болоте,
Загляделись на звёздный звездопад.
Птицы, сидящие на болоте,
Охраняют на болоте клад.
Вся земля погрузилась в небо,
Погрузилась в ночную тишину.
Я тебя со звёздами рисую,
И рисую рядом я луну.
Пусть луна осветит землю
И осветит ночную тишину.
И скажу тогда я ветру,
И он потреплет спящую листву.
Зашуршит листва от ветра,
Упадёт на землю лист,
Кружится моя планета
Под комариный тихий писк.

Светят звёзды над планетой, опадает листопад.
И кручу тогда планету, и летит тут звездопад.
Листья падают, кружатся и ложатся на траву.
Льдинки маленькие стучатся и сбивают всё росу.
Освещают звёзды небо и хрустальную траву,
И лежит уже под снегом, из окна на лёд смотрю.
Захрустел мороз, завьюжил, всю дорогу замело.
И деревья он навьюжил серебристым серебром.
Затрещал мороз трескучий, и деревья всё трещат,
А мороз-то злючий, жгучий, меж собою говорят.
Снег лежит на ветках синий и покрытый серебром.
На реке уж лёд пресиний, не разрубишь топором.
Льдом сковало всю округу, и река уж не бежит,
Струг лежит там одинокий, на берегу давно лежит.
Снег летит, летит, не тает, и не тает лёд в реке.
Все следы он заметает, и растает он к весне.

В память Владимира Высоцкого

Берега, берега, от назойливых мест мы другие ищем места.
И плывём по реке, у реки берега, не хватает нам старых друзей.
Берега, берега, где же наши друзья?
Разбросало их словно звёзды по небу.
А река та плывёт, и шумят города, и кружат они нашу планету.
Мы плывём по реке, ищем новых друзей,
От нехватки мы кружим по свету.
Растеряли по свету мы старых друзей и теперь толкаем планету.
Города всё шумят, и стоят холода, ищем друзей на планете.
И меняем мы города, адреса, тяжело нам жить без друзей на свете.
Только друг согреет в квартире теплом, когда холодно тебе в квартире.
Только друг поддержит тебя и поделится картошкой в мундире.
Мы надеемся только на дружбу.
Друг поможет в беде, если вдруг упадёшь на планете,
И придёт он на помощь, и протянет руку тебе,
И проснётесь вы с ним на рассвете.
Уносит река тебя вдоль берегов по бушующей пенной глади.
Не сидишь ты с другом у себя за столом,
А кругом одни только бляди.
Растерял ты друзей хороших вдоль улиц чужих городов,
Снег их следы запорошил, и не найти тебе их следов.
Берега, берега, от насиженных мест мы другие ищем места.
Где же наша звезда, улетела куда?
А может, здесь она, а может, там?

Да, я поэт, а не звезда, и горький я пропойца.
И вот бегут мои года от спрятанного солнца.
Они бегут, они летят, как кружится планета.
И на деревьях листья шелестят от дуновенья ветра.
И вот держу в руках стакан, наполнен горькой водкой.
Бежит по тарелке таракан, наполнена селёдкой.
Я таракана отпустил, не стал дубасить тапком,
А лишь селёдкой закусил и водку выпил залпом.
Включил я тихо патефон, зажёг в углу я свечку,
И отключил я телефон, зажёг в камине печку.
Сижу я, греюсь у костра, и пламя лижет ноги,
И берёт меня тоска, она полная тревоги.
Поэту доброта нужна, и чтоб не пил он водку,
И чтоб не брала его тоска, не брала его за глотку.
Так дайте вы ему тепла, сердце покажите,
А не горькое пойло стаканом закусите.
Да, я поэт и горький я пропойца,
И всё бежит моя слеза в открытое окошко.

Я пишу, жду я писем, жду я писем от тебя.
Над столом горит тут свечка, а в окне горит звезда.
Над письмом склоняюсь низко, вывожу я две строки.
Буквы пляшут всё в тетради, воск стекает у свечи.
Я пишу тебе: «Родная, приезжай ко мне скорей.
Из сибирского тут края здесь так много соболей.
Здесь куницы скачут только по верхушкам старых крыш,
Снегири танцуют польку, и шумит ещё камыш.
Здесь столько снега, дорогая, серебра не сосчитать,
Что, по пояс увязая, начинаешь в нём плясать.
Здесь снег лежит, лежит, не тает, аж до самой до весны.
На печи лежишь, мечтая, и на звёзды всё глядишь.
Так приезжай ко мне, родная, будем вместе мы мечтать.
Приезжай ко мне, родная, будем звёзды мы считать.
Соберём мы звёзды в небе, разбросаем серебро,
Снег посыпется тут с неба, месяц светит за окном.
Освещает своим ликом снег, который здесь лежит.
И по спящему тут снегу лось мохнатый пробежит,
Своими пышными рогами он зацепит небосклон,
И посыпятся тут звёзды на белоснежный царский трон.
Вся земля во звёздах будет и сверкать сплошным огнём,
И с тобой про всё забудем, когда останемся вдвоём.
Так приезжайте вы скорее, ваши губы буду обнимать,
На ваше тело лицезрея, хочу всю ночь я вас ласкать.
Хочу ласкать я ваши груди и вам ложиться на живот,
Хочу целовать я ваши ноги и припухший сладкий рот.
И чтоб свеча горя не гасла над нашим ложем, как звезда,
И чтоб она в ночи сверкала, как Божий лик у алтаря».

Не грусти, не плачь, родная, слёзы свои горькие утри.
На снегу лежит звезда, сверкая, аж до утренней зари.
Снег лежит, а звёзды блещут, месяц светит золотой.
Твои слёзы всё трепещут над моею головой.
Я сотру твою слезинку своею ласковой рукой
И сниму её как росинку своею ласковой губой.
Поцелую тебя в губы, проведу по волосам,
Поцелую твои руки, загляну в твои глаза.
Заблестят они росинкой как под утренней звездой,
Зацелую тебя допьяна я в постели под луной.
Целовать я буду груди и твой маленький сосок,
Целовать тебя буду в губы и мохнатый твой лобок.
И застонешь словно птица, содрогающая плоть.
На стекле одни лишь лица, а в постели только кровь.
Кровь лежит в постели белой, выдавая чистоту.
Она была когда-то белой, а теперь она во мху.
Вся испачканная кровью, не осталось чистоты,
Ты ложилась за любовью, на бельё её следы.
След оставила в постели своей плотью чистоты,
А теперь я вижу слёзы, и эти слёзы все в крови.
Не реви, не плачь, родная, что испортил я тебя,
Не мне, так ты другому себя бы на ночь отдала.

Как я хочу пробежаться по дикому полю
И лежать на стогу, где солома шуршит,
И встречать зарю на рассвете,
Где речная волна за волною бежит.
Я хочу встать с утра спозаранку
И умыться холодной росой,
И послушать ещё коноплянку
За широкой и быстрой рекой.
Я хочу пройтись по деревне,
Молодых девчонок зажать
И на сеновале одну из девчонок
В губы её целовать.
И опустится ночь так низко,
И звёзды будут сиять,
И эта одна из девчонок
На сеновале будет сильно вздыхать.
Ночь пройдёт, и с этой девчонкой
Я расстанусь с ней на заре,
И будет у ней груда пелёнок,
И будут сохнуть они на сосне.
А я пойду по дикому полю,
Превращусь я в белый туман.
Хорошо ей было со мною,
Но теперь я уплыл в океан.

Приказчик наш Сергей Иваныч
Любил по маленькой принять,
И, выпив водки спозаранку,
Ругал всех матом в чью-то мать.
Ругал он матом как скотину,
Которая не хотела идти во двор.
И к матери не ходил он на могилу
Почитай который год.
Он пил не с горя, от пробуждения,
Он несправедливости труда,
В своё время хлебнул он горя,
В свои молодые годы, в те лета.
Он был поденщиком в поместье,
Со всех должников он собирал долги,
А барин его жил в уезде
И снимал со всех вершки.
Он был молод, силён, прекрасен,
Как дуб столетний вековой,
Настолько он был тогда прекрасен,
За ним бегал весь бабий двор.
Не обращал тогда вниманья
На девок глупых и их смешки,
На все их старанья
Он запускал в них свои горшки.
Так шло время молодое,
Он пил, гулял и пел.
Но тело у него было молодое,
Любить он сердцем всё хотел.
И вот однажды спозаранку
Он ехал по полю вдоль реки,
Он встретил красавицу Оксану
И попросил её руки.
Она купалась в этой речке,
Заворожив его собой.
Надел на пальчик ей колечко,
Сказав: «Навеки буду твой».
Они повенчались в той церквушке,
Которая стояла на берегу,
И припадали они к подушке
На лебяжьем том пуху.
Счастье было безгранично,
Оксану носил он на руках,
Ему говорили, что это даже неприлично
По росе бегать тут в трусах.
Но время шло, и вот однажды,
Уехав на дальние стада,
Когда сенокос был в разгаре,
Когда была хлебная страда,
Оксана ночью так уснула,
С устатку забыв свечку погасить.
В живом огне она тонула,
Пожар не смогли тот потушить,
В огне она в этом так кричала,
Что было слышно за рекой.
Корова дальняя мычала
На дальнем стане за косой.
Сергей Иваныч встрепенулся,
Предчувствие его не подвело,
И он бежал в деревню в эту,
Как будто ветром его несло.
И вот деревня, пепелище,
И лишь одна труба дымит.
На этом самом пепелище
Труп бездыханный лежит,
Весь обуглен, одни кости,
Оксану было не узнать.
И от растерянности и от злости
Он проклинал и Бога мать.
И он склонился над Оксаной,
Слёзы горькие текли,
Держа в руках тело бездыханное,
Слёзы горькие его трясли.
Тело его всё тряслось в надрыве,
Он даже слов не мог сказать.
И в своём яростном порыве
Себя навеки проклинал.
Наутро Оксану похоронили,
Поставив крестик возле ног,
С молитвой Оксану схоронили,
Поставив свечку у икон.
И вот приказчик Сергей Иваныч,
Живёт теперь он бобылём,
Дожил до седин наш Иваныч,
И стал теперь он стариком.

Все мы мухи навозные, ползаем в этом говне.
И дни у нас всё время тревожные, находимся в этом дерьме.
Ползаем по говну как мухи, говна хотим побольше сожрать,
И ходят даже слухи, что в нём можно даже пропасть.
Говно настолько липучее, прилипнет, не отмажешься вмиг,
Оно даже не сыпучее, оно вязко, похоже на большой оно шиш.
И в этом говне купаясь, похожи вы на морского ежа,
И в этой реке стараясь, выловишь лишь речного ерша!

Золотится роса на рассвете, стекает с зелёной травы.
Берёза стоит на рассвете в облаке лесной пелены.
Окутал туман берёзу, окутал непроглядную даль.
Срубили эту берёзу, и сердцем мне очень жаль.
Туман погрустит немножко, пойдёт другую берёзу искать.
Милая берёзка, в гробу ты будешь лежать.
Не придёт твой милый к могиле, другую себе он нашёл,
За стол его посадили, в дом в её он вошел.
Другую туманом окутал, другой он колечко надел,
Другую он ночью опутал, другую он ночью раздел.
И вот идёт застолье от выпитого вина,
И все поздравляют невесту, да вдобавок ещё жениха.
Забыл он берёзку родную, забыл он клятву свою,
И теперь на её могилу один только я хожу.

Я никто и ничто, и горький я пропойца.
А вы взгляните мне в лицо, в отраженье солнца.
Стакан дрожит в моей руке от выпитою водки,
И злость вскипает тут во мне, и лезет она из глотки.
Злость во мне не усыпить, лезет она из пробки.
А ты попробуй разбудить, когда со мною нету водки.
Когда рядом её со мною нет, я спокоен даже,
И меня спрашивают: «Что с тобой? Не похоже даже».
Но когда она во мне, берегитесь, бляди,
И забью я вас доской и школьною тетрадью.

Шумит над рекою дальняя даль,
Как мне хочется в небе с тобой полетать.
Взмахнуть опереньем, крылатым крылом,
Лететь в поднебесье, но только с тобой.
Чтоб звёзды сверкали в кромешной дали,
И чтоб ты сказала: «Давай улетим».
Давай улетим в небесную падь,
Там звёзды сверкают, будем их собирать.
Будем летать над полной луной,
Будут звёзды сверкать в дали голубой.
Разведём там яблоневый сад,
И в этом саду глазами тебя буду искать.
И наклонится над нами яблоневый цвет,
И скажу, родная, что тебя лучше нет.

Фитиль горит в лампаде тускло,
И ты всё смотришь на иконостас.
И молишься ты Богу,
И говоришь: «Господь, прости ты нас».
За что тебя прощать, безмозглый?
Коль успел ты нагрешить,
Поставь ты свечку у иконы,
С молитвой Бога должен ты просить.
Ты должен встать и на колени,
И со слезою на губах
Просить Господа моленьем
И креститься на иконостас.
И креститься Богу только с верой,
С моленьем слёзно на глазах,
И может, выпросишь прощенье ты у Бога,
Когда у тебя будут слёзы на устах.

У поэта как синоним — это слово «блядь»!
И пишет буквы в эти строки, в общем, лезет мат.
Не гляди на эти строки, просто прочитай.
В этих строках есть своя сила и своя даже сталь.
Слово «блядь» — оно синоним, но не более того.
Может, даже многоточен, напиши его.
Ты поймёшь, писать не трудно, чем его сказать,
Но поймешь, ещё сложнее это слово обуздать.