Пчёлка, пчёлка всё летит, пчёлка, ты куда теперь спешишь?
Собирала я нектар и летала по полям.
Собирала я пыльцу и домой теперь спешу.
Пчёлка, пчёлка, не лети, тебе дома не найти.
Увезли его за сто вёрст, где одинокий клёст поёт.
И цветёт там резеда, там много солнца и вода.
Но не будет там тебя, и не будет никогда.
Устал я жить на этом свете и лямку гнуть своей волны.
И кто сейчас за жизнь мою в ответе, плывут куда-то корабли.
Моя жизнь уже ничего не стоит. Она не стоит ломаного гроша.
Когда ты устал жить на этом свете, невольно просится слеза.
Живёшь с коляской ты, с паскудой, её ты тащишь на себе.
Живёшь ты, блядь, ещё с разлукой,
как хочется убежать ещё к тебе.
Но одиночество, сука, не пускает, говорит: «Живи один».
И курок она спускает, и летишь за водкой в магазин.
Пропустив стакан ты водки, и вот пускаешь ты слезу,
И не хватает тебе глотки, и я от горечи кричу.
Рыданьем слёз я затмею своё одиночество, тоску,
Я всё прекрасно понимаю, и то, что я один, никого я не виню.
Колёса стучат, поезд уносит меня в беспросветную даль.
Светит луна, и только в полночь бледнеет мягкая пушистая шаль.
Укрываю я маму любовью и шалью,
хочу ей свою любовь подарить.
И только единственную маму на свете хочу я сильнее любить!
Вагон трясётся, меня всё качает, и мне никак не уснуть.
На полке сосед уже засыпает, а я коньяк всё глушу.
Еду в Москву увидеть там друга, услышать там песни его.
Для кого-то она просто подруга, а я просто люблю её.
Я очень надеюсь, она не заплачет, когда увидит меня,
А просто со сцены возьмёт и поскачет
и обнимет с любовью меня.
И скажет мне: «Мой друг долгожданный,
чего ж ты тогда не пришёл?
Ведь ты же знаешь, для меня ты желанный,
и вовсе совсем не смешон».
Я извинюсь тогда перед нею, скажу: «Не знал, да и дела».
И будет шлейф духов идти за нею, и усталость она с себя сняла.
«Как устала я от этой мороки!
Но мне нравится, и я хочу для вас петь.
Но у жизни свои уроки, и мне надо для вас свою песню допеть».
Зазвучит её голос в концерте, из микрофона польётся песня её.
И буду плакать на её я концерте, и сниму слезу я с неё.
Отшумят громовые раскаты,
отшумят руковсплеск и овации людей,
И расстанусь я с другом у карты
и буду ждать от неё новых вестей.
И вот сижу, снова я страдаю,
Поверьте мне, по вас снова я скучаю.
Я вспоминаю наши дни,
Когда оставались мы одни.
Постель пуховая нас обвивала
И под нами громко, нежно так стонала.
Я вас ласкал нежными губами,
И от ласк моих вы сдержанно стонали.
Своими руками вас я брал за бёдра,
И от этого дёргалась у вас аорта.
От стона вашего поднималось у меня давленье,
И то, что оно стояло, у вас не было никакого сомненья.
Я утопал в ваших волосах,
И звёзды ночью горели в небесах.
Искал глазами всегда я ваши очи
И говорил: «Сударыня, люблю вас очень».
И вы вставали с изнеженной постели,
И ваши груди кружились каруселью.
Они качались, будто две лианы,
И по волнам скакали, будто ламы.
Я вскакивал и прыгал к ним
Под соловьиный весёлый свист,
Губами брался за соски,
И на лобке запели волоски.
Глаза мои от восторга прыгали,
А вы только носом шмыгали.
И утопали вы в моей любви,
И утром чашечку кофе принесли.
И вот зарница заиграла,
И расставаться нам пора настала.
И соловей, уставший петь,
Уже другую выводил он трель.
И звёзды в небе не сияют,
И месяц пьяный лишь икает.
В память великого гроссмейстера, шахматиста
Александра Алёхина советую посмотреть фильм
«Белый снег России»
Белый снег белеет на крыше, осыпал всю землю своим серебром.
Сидят под крышей, под самой нишей, два мужика уже за столом.
Водка в стакане окутана дымом, дым сигареты лезет в стакан.
Хочется им уехать в Россию, там, где живёт родная их мать.
Давно уж уехали они из России. Так уж давно,
что не помнят, когда,
Только помнят белый снег они в России, там, где мороз,
да ещё холода.
Родина заставила их уехать из дома родного на чужие им берега,
И стоило им только уехать, Родина забыла их навсегда.
Вот и сидят, держа руку на стакане, закусывая водку сальцом,
И смотрят на Родину, они на экране,
как погода покрывает своим холодком.
Кусты и деревья, леса и поля, и хочется им вернуться туда.
Они даже не знают, жива ли их мать,
Но Родину они не собирались предавать.
Гонение власти, гонение высших сил,
Может, пора и мне сходить в магазин,
Выпить за тех ребят, что уже не вернулись,
Выпить за матерей, что слезою обулись,
Не дождались они своей детворы
И смотрят в могилах спокойные сны.
Другие им говорили: «Пусть земля тебе будет пухом».
Ребята ревели от горького лука,
Не могли они приехать, могилу отрыть,
Не могли они маме глаза даже закрыть.
Похоронили их маму без слёз и рыданья,
Зэки с похорон пришли прямо в казарму.
Не отпел её батюшка поп,
Без молитвы положили её прямо в гроб.
Бросили гроб, как в пустую помойку,
Со слезами бросился прямо на койку.
Как же можно человека так хоронить?
Ведь этот человек Родину когда-то любил.
Плачет берёза солёной слезой,
Так и не вернулись сыновья её домой.
Белый снег лежит на берёзе, берёза окутана вся серебром,
И, вспоминая гроссмейстера Алёхина, я плачу солёной слезой.
Я еду к тебе, голубая куница, путь освещает золотая зарница.
Еду с любовью, с цветами к тебе. Вижу, сорока сидит на сосне,
Стрекочет, рассказывает лесу. Люблю я эту принцессу.
Готов для неё с неба все звёзды достать,
Чтоб в этом мире единственном единственным стать.
Вижу в окно голубую лачугу, берега и леса, и берёзку сухую,
Траву некошеную на лугу, стадо коров, большую копну.
Мальчишка бежит вдоль по реке, роса лежит на зелёной траве.
Золотится роса от солнечного света,
и искрится роса, словно планета
Голубого, золотистого цвета, и сверкает роса, словно ракета.
Вагон стучит, постукивает, качаясь на ходу.
Колёса всё поднукивают, а я к тебе спешу.
Вагончик всё качается, еду я к тебе.
Утро зачинается на голубой воде.
Рассвет окутал облако, смотрю я сквозь стекло.
И хочется быть мне облаком влететь в твоё окно.
Тебя опутать страстью до верещанья мозг
И прикоснуться к платью поцелуем роз.
Осыпать тебя цветами, ландыш тут расцвёл,
И к тебе с цветами, с ландышем пришёл.
Он благоухает, нежный аромат, и природа дарит
Пьянящий свой дурман.
Закружится ландыш дурманом он своим,
и в тебя проникнет, и все твои мечты.
Опьянит дурманом, услышишь голоса.
Жаворонок трель выводит в синих небесах.
Запоёшь ты песни под соловьиный свист,
И я тебе под эту песню, не поверишь, я станцую твист!
И вот приехал я в Москву! Не разогнать мне здесь тоску.
Холодный ветер здесь гуляет, меня лишь только подгоняет.
Хочу попить я кипятку, но где мне взять? И я бегу.
Оббегал весь я «Крокус Сити холл», но его так и не нашёл.
То предлагают чай в корыте, то просто воду, как из клизмы.
Жду свою принцессу Зару, жду любимую отраду.
Не нашёл я кипятка, из крана плещется вода.
Подошёл охранник старый, он у них тут самый главный.
«Отвечайте, сударь, мне, где взять чашку в кипятке?»
И охранник отвечает и очки себе снимает:
«Подождите, сударь, вы», — чашку с блюдцем принесли.
Кипятка мне наливает. «Если что, зовите сами.
Принесу я вам ещё даже кофе с молоком».
Я его поблагодарил, кипятка слегка отпил.
Жду свою конфету, Зарину карету.
А вдруг подъедет — не увижу, из-за чая не услышу.
Пью крутой я кипяток и смотрю я на восток.
Еду и думаю я всё о тебе.
Как хочется прижаться губами к тебе при луне,
На ушко сказать: «Тебя я люблю»,
с неба сорвать золотую звезду.
Пусть она твой путь освещает,
а луна только ей пускай подсвещает.
Соловей нам с тобой будет насвистывать,
а я твою рану буду только зализывать.
Беру стакан, и льётся водка махом, и сердце моё рвётся на куски.
И выпиваю водку залпом, и режу сало на бруски.
Горит свеча, и сало тает, и одну водку только пью.
И страсть в меня одна залазит, а я любимую хочу
Погладить нежными руками и сало с водкой ей подать,
Своими тихими словами шептать на ухо:
«Хочу твоё сердце я украсть».
И отодвинув водку с салом, и отодвинув колбасу,
И не моргнув своим ты глазом, стучится дождик по стеклу,
Удар прошёлся по щеке: «Я не гулящая тебе собака!
Ты предлагаешь водку мне, закусывая её салом.
Пойми, водкой мою любовь ты не растопишь,
Ты водкой своей меня в стакане топишь.
Я не хочу валяться под забором и не хочу любви такой.
И не хочу я пахнуть салом, вдобавок ещё и с чесноком.
Ты понимаешь, я не пава и не королева красоты.
Я просто женщина, я просто баба, и я хочу простой любви.
Хочу, чтоб меня любили безраздельно
и от меня глаза сверкали, как огонь,
Но не от выпитой водки и не от сала, начинённого чесноком.
Хочу, чтоб меня заворожили любовью,
нежностью и прядь седых волос,
Но только, чтоб меня в поле не ложили,
как сноп пьяных ржаных колос.
Я от любви хочу согреться, чтоб жар пошёл по телу моему,
И от любви сама хочу раздеться,
и потому водку пить просто не хочу».
Ездил в Москву, видел куницу,
В руках держал золотую жар-птицу,
Её обнимал, целовал,
Руками своими лишь только ласкал.
Глазами своими смотрел на неё,
руками своими целовал жар-перо.
Предлагал: «Давай улетим,
чтоб нас никто никогда не смог найти».
Куница моя на меня всё глядела, от того,
что я здесь, она обомлела.
Не ждала и не думала, она обалдела,
Своими глазами на меня лишь смотрела.
Глаза у неё как звёзды сияли, и по залу они меня лишь только искали.
Вот звёзды в небе стали сиять, кунице моей пора улетать.
Расставались мы с ней долго, аж до зари,
Песни нам пели одни соловьи.
Вот время пришло, расставаться пора,
И от новой разлуки побежала слеза.
Крыльями она мне помахала,
Махнула крылом, и её тут же не стало.
Новой встречи жду я с тобой,
И я знаю, по жизни мы будем только вдвоём.
Поезд меня колотит, поезд меня трясёт,
Поезд меня увозит, колёсная пара песню поёт.
Стучит мой вагон, постукивает, хочет меня приспать,
Песней своей убаюкивает, как когда-то пела мне мать.
Помню я детство родное, носился я босиком,
Помню, как однажды летом с вёдрами пошёл за водой.
Носился безудержно с гиком, играл в чехарду и в пайки,
На речке купался с визгом, плавал на ту сторону реки.
Вырос я незаметно, стал считать города,
Женщин менял мимолётных, не помня их имена.
Решил вернуться в деревню, в прошлое, в детство своё,
И лезу на печку, как это было давно.
Я люблю твои чудные очи и твои золотые глаза,
И хочу сказать:
«Я люблю тебя очень, но не за твои золотые глаза».
Распускала косу, на воду глядела,
И от горьких слёз горько я ревела.
Улетело счастье с быстрою водой,
Точит серый камень слёзы под водой.
Говорил любимый: «Я тебя люблю»,
А на зорьке ранней другую полюбил.
И сказал мне просто это не спеша,
На траву зелёную падала слеза.
Не помну я больше сенный сеновал,
Не увижу больше, звёзды как горят.
Не услышу шёпот тёплых нежных слов,
Не услышу шорох я мужских усов.
Нет его, не будет, ко мне он не придёт.
Иволга, паскуда, моё сердце рвёт.
Люблю я нашу деревню, где речка бежит за бугром,
Где босиком когда-то бегал, но это было давно.
Люблю я луга заливные, зарю встречать на реке,
И песни наши удалые, что плывут у нас вниз по воде.
Люблю слушать русские песни, в них слышу про русскую даль,
И несут наши русские песни грусть свою да печаль.
Под русскую песню зальёшься, и душе твоей хочется петь,
И песня твоя разольётся, что захочется с водкой реветь.
Пустишь слезу, другую, вытрешь тяжёлой рукой,
И песню свою удалую споёшь солёной слезой.
А утром, когда на рассвете пройдёт непроглядная хмарь,
Захочется петь на рассвете и куда-то вдоль речки бежать.
Солнце утро зальёт золотое, душа моя будет петь,
И речка моя родная, всё так же будет воду стеречь.
В «Крокусе» видел Зару! Но опять, как и в прошлый раз,
пообщаться не удалось.
Меня увозит поезд от неё далеко.
Расставаться мне было с ней совсем нелегко.
В своём чёрном шифоновом платье
подплыла ко мне, как лодка плывёт по реке.
В своём чёрном кружевном платье подошла,
и слеза потекла по щеке.
Встреча была с ней недолгой, петухи не успели допеть.
И стояла она такой стройной, что завалился набок плетень.
Своей милой душевной улыбкой улыбалась мне во весь рот,
И глаза сияли смешинкой, и сверкали яркой звездой.
Постояла она недолго, с минутку, и сказала: «Мне пора уходить».
И за эту минутку пролетела моя целая жизнь.
Но расставаться мне с нею пришлося,
расставался и со своею слезой.
Может, она всё же вернётся и скажет:
«Мой любимый, мой дорогой».
Влюбилась когда-то в мальчишку, с носом курносым был он.
Брал под мышку всегда он книжку, был в другую влюблён.
Бегала я с косичкой всегда за ним по пятам,
Хлопала ресничкой, и никогда не смотрел на меня.
Подрастала я быстро, округлились груди мои,
И не бегала я с книжкой, парни мне читали стихи,
Пели мне серенады под гитару, пел соловей,
Дарили мне кольца, алмазы, не считала своих я парней.
Всё думала о мальчишке, о муже с хорошей женой,
Мечтала о книжке, но только с другой стороной
И встретила его однажды, был разбитым он в хлам,
И слёзы у него капали, бежали, текли по щекам.
Зарезали ночью девчонку, её называл он «Пушок»,
Кричать не было толку, ей завязали роток.
Пальцы выжгли ей сигаретой,
глаза вырвали рыболовным крючком,
Зубы выбили кастетом, чтоб могла брать грязный член своим ртом.
У меня побежали слёзы: «Андрей, не плачь, дорогой.
Не буду я строить прогнозы, но я буду рядом с тобой».
Окутал мороз мне руки, сушит он слёзы мои.
Какие сердечные муки на моё сердце только легли!
Сердце моё замерзает, лёд вложили в него.
Сердце моё не тает, холодно мне одной.
Стою на морозе и греюсь, ветер пронизывает грудь.
Может, когда-то согреюсь, когда пройдёт унылая грусть.
Мороз окрасил румянец, на ресницах не тает слеза.
Месяц висит, поганец, в небе горит звезда.
Серебрятся слёзы под снегом, под звёздами ночной тишины.
Может, куда-то поехать, может, куда-то пойти.
Кому я нужна такая, высохшая, словно плеть?
В такую морозную стужу кто захочет согреть?
Высосали все соки из нежной груди моей.
Сейчас в моей груди лишь тревоги, и мне не будет петь соловей.
Любовь свою отдавала, как зажжённый костёр на снегу,
И от этого только страдала, и босиком по снегу иду.
Звёзды рассыпались в небе, месяц падлатый блестит.
Господи, если есть ты на небе, меня к себе забери.
Сердце моё стонет от боли, от любви и душевных мук.
Сердце моё укололи, и теперь от боли реву.
Снег хрустит под ногами, слёзы бегут по льду.
Своими замёрзшими руками я к могиле ползу.
Снег забивается в уши, слезе не пробиться сквозь снег.
Вывернул, сука, душу, и иду на большой я грех.
Не вижу я смысла жизни, как дальше жить мне одной.
Хочу уйти я из жизни,
чтоб не жить мне больше с холодной ледяной стеной.
Снег порошит надо мною, осыпал меня серебром.
Не увидите вы мои слёзы, лежу под мохнатым ковром.
Жёлтая осень, дождь поливает,
В дождливую осень дождь всё смывает.
Не уходи, постой немного, дай взглянуть в глаза
Тебе в последний раз.
Ты поступил со мной жестоко,
И от этой боли плачет горькая слеза.
Дождь моросит, грязные лужи, не очищает он грязные души.
Ветер листвой засыпает лужи, нечем засыпать грязные души.
Ты уходил, текла всё слеза,
Всё я надеялась, подбежишь, заглянешь в глаза,
Обнимешь меня своею любовью
И скажешь мне: «Я буду с тобою».
Но дождь продолжает по крыше стучать.
Мне заново придётся жизнь начинать.
Снова надеяться и снова любить,
Снова бежать и снова спешить.
Ждать, когда сердце моё запоёт,
Но сейчас моё сердце лишь только ревёт.
Ветер срывает последние листья, деревья качает.
С гнёзда слетает уставшая птица.
Устала она ждать кого-то в гнезде.
Полетела она счастье искать, как придётся и мне.
Лечу и спешу навстречу судьбе.
Тебя не корю, пусть живётся тебе.
Пусть другую ты будешь любить,
Пусть другую на руках будешь носить.
Пусть другую ты будешь ласкать
И не будешь обо мне вспоминать.
Серый дождь смывает улыбки,
А точно так же — чьи-то ошибки.
Не хочу о нём вспоминать
И не хочу о нём я страдать.
Пусть мой дождь смоет ошибку
И оставит мне только улыбку.
Чтобы ветер тоску разогнал,
Чтобы он от боли лишь только стонал.
Стонал от боли, какую нанёс,
И сердце его выло, словно раненый пёс.
Я из листьев сухих разожгу своё костёр
И подброшу сердечко в горящий огонь.
Пусть огонь горит моею любовью,
Если я кого полюблю, то моя любовь не будет топью.
Ты ушёл и сказал, что ко мне не придёшь,
Что сердце своё другой отдаёшь,
Что не любишь ты больше меня,
На гитаре порвалась моя лишь струна.
Я в руки беру гитару свою, под песню свою лишь только реву.
Слеза моя всё бежит по щеке, а также бежит по тонкой струне.
Я к цветам припадаю губами своими, их к себе прижимаю,
фиалки лесные.
Лепестки отлетают от прекрасных роз,
Увядают розы от моих горьких слёз.
А гитара звучит, она не поёт, струною своей сердце мне рвёт.
Льются слёзы из гитары моей, не хочу других я парней.
Я хочу любить лишь только тебя, и чтоб ты меня обнимал,
Целовал и чтоб любимой меня называл.
Я пальцами прошлась по струне. Как хочу убежать я к тебе,
Тебя обнимать, целовать и в руках своих тебя лишь держать.
Но в руках держу гитару и залечиваю рваную рану.
А те цветы, что ты мне подарил,
Я их на пол бросила, когда ты уходил.
На гитаре играю, сердце себе рву,
Не услышу я больше: «Тебя я люблю».
Почему же так в жизни бывает, когда делают тебе боль?
Будто снимаю с тебя пелену горьких слёз.
Я от боли такой иду по земле.
Пусть живётся тебе на этой земле,
Чтоб не знал ты боль и утраты,
Чтобы в доме твоём распускались красные маки.
Распустился куст моей сирени, воробьи чирикают в кустах.
Слышу соловьиные я трели, поцелуй остался на губах.
Ты, сирень моя, цветёшь и пахнешь,
даришь мне свою любовь и красоту.
Ароматом нежно ты ласкаешь, завтра снова я к тебе приду.
Но не буду ломать твои я ветки, буду слушать трели соловья,
И сидят уже на ветке два птенца, вылетевшие из гнёзда.
Запоёт соловей свою он песню, и опустятся низко белые цветы.
Соберу все цветы в букеты и унесусь с тобой в сиреневые мечты.
Все букеты расставлю я по дому, соловья посажу я на буфет.
Запоёт соловей хмельную песню,
и мне захочется с ним тогда попеть.
Разудалая песня ты хмельная,
заливайся песней, хмельной мой соловей.
Эх ты, удаль моя удалая, громче пой,
голосистый мой ты соловей.
Распустилась черёмуха душистая, ветки тонут в белом серебре.
Звёзды в небе всё качаются, словно будто в ледяном ведре.
Осыпает ароматом землю и пьянит весь белый свет.
От любви пою я ночью песни,
и луна мне дарит свой далёкий лунный свет.
Я иду к любимой по тропинке, серебро срываю для неё.
Знаю я, есть у неё тайник в сердечке, и серебро несу я для неё.
Опою её хмельным дурманом, подарю ей белые цветы.
И наша ночь пройдёт в тумане,
И будут знать об этом только белые цветы.
Пусть черёмуха качает свои ветки,
раздаёт свой пышный аромат.
Завтра я зайду к соседке и любовь свою и ей отдам.
Я не жадный, вы поверьте. Я готов свою любовь и вам отдать.
И будете со мной вы как в полёте,
если пригласите вы меня к себе в кровать.
Я иду по душистому саду, все цветы улыбаются мне.
Мне бы влюбиться в отраду, утонуть в её русской косе.
Заглянуть в её ясные очи, и чтоб реснички хлопали, как снег,
И чтоб глаза блестели, как звёзды, издавали свой тёплый свет.
Чтоб руками меня обнимала и ласкала губы мои,
И меня всегда целовала не от моего каприза,
а от своей нежной горячей любви.
Но где мне найти такую? Кругом одни колоды стоят.
Готов я даже рябую, губами её целовать.
Надоели мне колоды, пни готовы за колоду стоять.
Да колода сама блядь такая, готова сама себя всю отдать.
Хочу я к берёзке прижаться, целовать нежные груди её,
И глазами с ней целоваться, и туфли снимать с неё.
Раздевать её своими губами и нежные руки её целовать,
И плакать от счастья слезами, что её могу я ласкать.
Я иду по душистому саду, утопаю в его новизне,
Мне бы влюбиться в отраду в рыжей горящей копне.
Асфальт бежит, качается, я по нему бегу.
Сейчас он разрыдается, а я вот упаду.
Бегут мои ноги, тащат за собой,
А у меня тревоги, что сейчас со мной.
Ноги, словно плети, не хотят идти,
Выкинуть бы плети, да бросить не с руки.
Позвоночник сломан — вот что у меня.
И была когда-то у меня семья.
Были когда-то дети, я от них ушёл,
Женщину другую я взамен нашёл.
Молода, красива, ноги от бедра.
Но со мною приключилась у меня беда.
Сломан позвоночник, ноги не идут,
И одни лишь руки на колёса жмут.
И ушла принцесса, оставив одного.
Холодно мне сегодня, и гляжу в окно.
Мороз меня ласкает, хочет меня согреть.
Снег меня целует, хочет обогреть.
А метель-то, сука, лезет мне в трусы
И в постель свою тащит прямо за усы.
Но метель холодная бросила меня,
Поменяла меня на другого скакуна.
Вот сижу и маюсь от холода невзгод
И теперь стараюсь трудность побороть.
И кручу колёса, жму я на педаль,
И со своей мечтою жму я на печаль.
Пусть она уходит, грусть моя, печаль,
Пусть меня уносит, счастья не видать.
Вижу только блики яркого огня,
Слышу только крики: «Я хочу тебя!»
Но не могу отдать я сердце, не любя её,
Но могу лишь только выпить за любовь её.
Платье белое шуршит, и лакей за мной бежит.
И поклонник реверансы отпускает, а поклоны пропускает.
Я на бале-маскараде, и танцую я трепак,
И на солнечном каскаде я станцую вам гопак.
Пригласите вы меня на танец, так хочу я танцевать!
Но, однако, вы засранец, не хочу вас целовать.
Свои наглые ручонки вы всё тянете ко мне
И к трусам моим вы жмётесь, что пристёгнуты на ремне.
Не сниму я их, поверьте, у меня корсет — броня.
Если только вы начнёте, прилетит пощёчина вам от меня.
Что за вздохи в моём доме, кто вздыхает тяжело?
Меня целует сам поклонник, и забрался, гад, так далеко.
Когда женщина бывает красива?
Когда находится в красивом нижнем белье.
Вот тогда мне хочется её тут же взять и раздеть,
Оголить её голые груди, оголить её голый стан,
И руками взять её нежные груди, и губами соски целовать.
А бельё с неё нежно снимая, положу его я на комод,
И в ящик его закрывая, запру его замок.
Пусть любимая женщина в нём будет
и пусть всегда радует мой глаз.
И пусть женщина меня своим нарядом разбудит
и меня приведёт в экстаз.
Этот белоснежный гипюровый лифчик, он настолько нежен, красив,
И я готов белоснежный гипюровый бюстик
на себе его даже носить.
И трусики внеземные губами готов целовать,
И чтоб вы их только носили, готов с вас их всё время снимать.
Так носите вы красивое платье, и носите красивое нежное бельё,
И чтоб мне захотелось с вас снять платье
И любоваться вашим прекрасным нижним бельём.
Вижу голую страницу, запустить туда б жар-птицу,
Только не будет парить она в облаках
И не будет плавать в небесах.
Будет ползать по говну, и я ей в этом охотно помогу.
31 мая 2016 года был на творческом вечере Виктора Дробыша,
и во время выступления Славы у меня родился такой стих.
Одиночество — хуёвая штука, с ней живу не первый год.
Эта сука, такая мука, чем тебе сейчас помочь?
Если женщину дать, она должна быть тебе по душе.
Если друга дать, он не должен тебя бросить в беде.
Но где найти такого друга,
Лишь одиночество рядом, блядь, такая паскуда.
Женщину ищу по душе, но самое главное, чтоб нравился ей.
И, как правило, не мы выбираем, а, как правило, нас выбирают.
Кто нравится мне, не любит меня,
если я нравлюсь ей, не хочу я тебя.
Вот так и живу который уж год,
так назначен срок моей лишь судьбой.
Я гляжу из окна, а рябину качает тёплый ветер,
что приплыл по волнам.
Гроздья ягод ветер срывает и разбрасывает по полям, по лесам.
Пусть рябина моя колосится и растёт и в лесах, и в полях.
Только надо ж мне было влюбиться, Зара, любимая,
где ты сейчас?
Летит белокрылая чайка, летит и парит над рекой.
Летит белокрылая чайка, баба идёт за водой.
Вёдра висят в коромысле, плещется вода из ведра.
Ах, эти поганые мысли, как, сука, болит голова!
Плещется волна над водою, ветер-поганец гонит волну.
Берёзку ночью ломаю, она говорит: «Не хочу».
Как же охотку мне справить, ломота ниже пупка?
И охотку в холодной воде я справляю, пусть пройдёт маета.
Ночь на дворе, деревья все спят, фонари ночные ночью горят.
Иду я по городу, иду и блужу, нескоро домой я сегодня приду.
Ушла я из дома, ветер песню поёт,
дождь моросистый по лужам всё бьёт.
В доме тоска, тишина, музыка Баха только слышна.
Лужу обходит серый кот, моросистый дождь нескоро пройдёт.
Смотрю на фонарь, как дождь моросит,
мелкими каплями по асфальту трусит.
Листва подставляет ладони свои,
хочет умыться, а дождь всё спешит,
Хочет полить всю землю свою,
чтоб утром проснулись голубые мечты,
Чтоб его земля лишь только мечтала,
а я от любви лишь только летала.
Светит месяц надо мною, звёзды яркие горят.
Я целуюсь под луною, петухи ещё не спят.
Я влюблёнными глазами на берёзку всё смотрю
И влюблёнными губами я берёзке говорю:
«Ты сними с себя одежду, покажи свой стройный стан.
Дай ты мне мою надежду, что лежит у чёрных скал».
Я разглядываю звёзды и гляжу я на тебя.
Надо мною свисают гроздья, и целую их любя.
Обнимаю пылким жаром я губами грудь твою,
И, лёжа на сеновале, я к тебе сильнее жмусь.
Звёзды лунные считаем, сено пышное лежит,
И с тобою мы мечтаем, как на речку побежим.
Будем мы с тобой купаться, вода как парное молоко,
И взасос с тобой целоваться у соседа под окном.
Повздыхает дед весёлый, на печи на нас глядя,
Был и он когда-то молод, девок жарких целовал.
На заре с тобой расстанусь, и смотрю я на зарю,
И не раз ещё покаюсь, что безумно тебя люблю.
Я еду домой, хлеба колосятся.
На родину еду, мне с нею пришлось расстаться.
И носило меня по бескрайнему морю,
И носило меня по зелёному долу.
Прошагал все леса, луга и озёра,
Но родина манила берёзовой рощей.
Мне снились берёзы, как они колосятся,
Особенно утром, как в тумане дымятся,
Как туман застилал своей пеленой,
И по Каме он плыл над самой водой.
Как иволга пела где-то в болоте,
Козодой смеялся на повороте,
И Чашкино озеро просто манило,
Там лотос растёт, встаёт солнце-светило.
Тишина, ни ветра, рыба плещется в Каме,
Ловлю я её своими руками.
Берёзы ласкают, целуют меня,
Ветками своими прижимают любя.
Слёзы текут у меня у берёз,
За эти годы пролетело столько слёз.
Но я не сломался и руки не сложил,
Но только в себе надежду носил,
Что приеду в любимый свой край,
Где Родина моя готова меня целовать.
Поброжу я ещё по зелёному саду
И мечтаю об одном — увидать отраду, чтоб её миловать.
Знаю я, она далеко, и летает она так высоко.
Пусть звёзды над нею всегда лишь сияют,
А слёзы, невзгоды — всегда пролетают.
Оголились белые ножки, по полю лесному бегут.
А в поле растут ромашки и другие цветы растут.
Вяжут белые ручки ромашковый венок.
На небе серые тучки в венок вплетают цветок.
Дышит венок летом. Как хочется влюбиться мне,
Бежать за девчонкой в белом, в распущенной косе.
Догнать и упасть в сено, и мять её белую грудь,
И своим языком горячим промеж ног её взять и лизнуть.
Закружиться в соломенном сене, утонуть в её жаркой любви,
А после лежать на сене и ей признаваться в любви.
Я бегу, ломаю ветки, ветер гонится за мной.
На полу лежат объедки, крики слышу за стеной.
Я ломаю сучья-палки, мну цветы своей ногой,
И летят за мной русалки с непокрытой головой.
Догоняет, слышу, ветер, и я лечу куда-то вниз.
И лечу как будто веер, слышу громкий женский крик.
То русалки закричали: «Но куда же он пропал?»
И потом меня искали, из кармана нож я доставал.
Перерезал себе путы, что держали жизнь мою,
И в кусты я бросил путы, и увидел я змею.
Жало длинное достало, зубы ядом наточив,
Сунув палец, засвистела. «Не свисти», — её просил.
Но русалки услыхали, свист услышав за горой,
И мгновенно прискакали, след оставив за собой.
Я рванулся что есть мочи, сбив русалку на лету.
Дотянуть бы мне до ночи. Не дотяну, так пропаду.
Я бегу, покрылся пылью, пыль струится под ногой.
И бегу я даже рысью, ног не чувствуя под собой.
Вот последнее дыханье, понял я, пришёл конец.
Кончились мои страданья, и пошёл я на холодец.
Видели ли вы человека после пожара?
Слышали ли вы, как визжала гитара?
Огонь подобрался нежданно, негаданно.
Он даже подкрался тихо, туманно.
Жаром обдал меня, жарким огнём.
Глаза даже запрыгали в глазах угольком.
Очи закрылись мгновенно, впотьмах
Слышны были крики: «Да это пожар!»
Народ разбежался под крытые крыши,
И я оставался в пожаре один и даже под нишей.
Народ сбежался посмотреть на пожар.
Ребята, но я ж там остался, спасите меня!
В этом пожаре крутился, бросался, огонь хотел сбить.
Я даже кусался, но огонь мне не сбить.
Огонь обжигал моё голое тело,
Кровь пузырилась, сбежать всё хотела.
Я дико кричал от боли такой,
Я дико визжал, брызжа дикой слюной.
Огонь не жалел ни меня, ничего,
Он только горел, но мне хватило его.
Я лежал головешкой, не горел, только тлел,
И уже только сверху на вас всё глядел.
Чёрное обугленное тело моё подобрали,
Родственники на могиле только рыдали.
Мне эту боль, что пришлось испытать, не передать,
А о том, как терпел, пришлось рассказать.
Люблю смотреть на равнину, где голые груди одни лишь стоят.
И тянешь свою ты резину и вспоминаешь свою и твою мать.
Вспоминаешь прошлое лето, как груди ты брал за соски,
Огрели тебя поленом, что сразу слетели носки.
Колыхаются груди на бёдрах, к ним прижимаюсь щекой.
Они таки как будто вёдра, и бежишь за ними, как за водой.
Качаюсь на этих грудях, как лодка плывёт по волнам.
Осталось достать только муди, да отрезали их мне пополам.
Гонят волки, гонят лань. Кровь стекает по камням.
Всё изодранное тело, даже та слеза и та ревела.
Не могу без слёз смотреть, мне б достать свою картечь
И пальнуть бы по волкам, по болотным топлякам.
Лань бежит, ветки хлещут по глазам.
Чуя запах крови, у волков бежит слюна.
Догоняет волк матёрый, горло рвёт ей на куски,
И вонзает в горло зубы. На волчаре не вижу я слёзы.
Лань упала, из аорты текла кровь, и она жалобно стонала,
Что во мне вскипела кровь.
Она хрипела, ноги дёргались у ней,
Стая жалобно на неё глядела — не собрать ей костей.
Лань я часто вспоминаю, на могилу к ней хожу,
Над могилой я рыдаю и цветы ей приношу.
Может, кто-нибудь когда-то через много-много лет
Принесёт цветы ко мне, как ладан, и поставит на барьер.
Отче наш, иже еси на небеси.
Да святится имя Твоё, да придёт царствие твоё.
Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь.
И оставь нам долги наши, якоже мы оставляем должникам нашим,
И не введи нас во искушение,
Но избавь нас от лукавого.
Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа аминь.
Просит батюшка за весь народ,
Чтоб у народа был приплод,
Чтоб урожай был у народа,
И чтоб дитя родилось не раньше срока,
Чтоб Господь нас всех простил
И в любви благословил,
И чтоб грехи наши отпустил,
И за это ничего с нас не просил.
Я молюсь с нашими Отцами, поверьте мне,
Пусть солнце засветит в синеве.
Пусть ветер тучи чёрные разгонит,
Горе, зло пускай утонет.
Пусть только будет радость в небесах
И молитва наша на устах
у нас у грешных.
Бал идёт, огни сверкают, свечи жаркие горят.
И княгини молодые всё о бале говорят.
Обсуждают свои платья, кавалеров без усов.
Говорят: «Какое счастье сидеть с вами за столом!»
Бал идёт, он весь в разгаре, свечи смотрят всё в окно.
И Татьяна на бале-маскараде пила сладкое вино.
И пила она от горя, слеза падала с щеки,
Её любимый давно бросил ночью прямо у реки.
Добиралась она по камням, платье в клочья изодрав.
Это платье долго ждала, его сшили на заказ,
Привезли из Петербурга, из Венеции в Москву,
Привезли ей рано утром, рано утром поутру.
Десять раз она его примеряла, чтоб его себе купить.
Десять раз себя снимала, чтобы золотом расшить.
Туфли сразу сбились с ног,
добиралась она до дома даже просто без чулок.
Вся пришла она избита, с синяками на глазах,
И была она побита, с синяками на руках.
Кровь сочилась через раны тонкой скромною струёй.
Ей хотелось отмыть раны его кровавою слезой.
Домой пришла, себя не помня, даже был который день,
И за столом сегодня вспомнив, вином заполняла пустую тень.
Она увидела Андрея, он на балу сидел с другой,
И от этого оторопела и утёрлась горькою слезой.
Он прижимался к милой даме и комплименты отсыпал,
И был одет он в чёрном фраке, её глазами пожирал.
Татьяна, заполнив тень очередным бокалом
и чуть качаясь на ногах,
Со всего маха она упала, и по щеке Андрея пришлась её рука.
Андрей от её пьяного поведения не ожидал поймать салют,
И от её пьяного рвения он получил второй салют.
Щека зарделась багровой краской,
И тонкой струйкой из носа полилася кровь.
Татьяна на него смотрела строго,
в ней кипела, бурлила алая кровь.
А рядом дама отшатнулась, в испуге ойкнула она,
И за ногу Андрея она запнулась и полетела на пол, как стрела.
Поднявшись с пола, отряхнулась и,
крепким матом Татьяну обругав,
От взгляда Татьяны споткнулась, и стала громко она кричать.
Татьяна, довольная местью, развернулась с гордой головой:
«А если будешь ты орать, то и тебя я тресну.
Утрёшься солёною слезой».
Лунный свет горит в окошке, свечи гаснут напоказ.
Старый кот глядит в окошко, и старуха вся в слезах.
Увезли, забрали сына, стал солдатом он сейчас,
И отправили её сына власть чужую защищать.
В рекруты его забрали на все двадцать пять годков,
И ему пообещали: «Домой вернёшься ровно в срок».
Как не плакать ей, старухе? Сына нет уж пятый год.
Ему б жениться на молодухе да и ждать от неё приплод.
Но у старухи судьба-злодейка злая — её оставила одну.
И вот теперь она седая, жмёт с морщиной свою слезу.
Нету сына, нету мужа — муж оставил белый свет.
И теперь она за мужа топчет свой тяжёлый след.
Сын придёт, когда не знаю, но он вернётся ровно в срок.
Только мать, уже седую, её положат в белый гроб.
Не увидит он сединок и морщинок на лице,
Только волосы его седые жмутся к горестной слезе.
Свеча горит, она не гаснет, и воск стекает, как роса.
И только ангелы летают пока ещё в синих небесах.
Моя жизнь горит свечою, в ней много пламя и любви,
И я хочу быть лишь с тобою, одну тебя всегда любить.
И пусть свеча моя не меркнет и не погаснет никогда,
И пусть любить тебя не перестанет, и пусть горит она всегда.
И лишь когда любить не станет, так знай, погасла яркая звезда.
Моя свеча горит, как пламя, и ветер костёр мой не задул.
И моя жизнь словно сабля, и я её всегда держу.
И мне приходится рубиться в этой жизни напоказ.
И мне когда-нибудь приснится,
что я бегу не к розам, а прямо к вам.
Держа в руках твои ладони, их нежно-нежно целовал,
Держа в руках твои ладони, я вас глазами пожирал.
В твои глаза смотрел я с жаром, они горели как огонь.
Я был похож на самовара, где внутри бурлила кровь.
Я ваши нежные ладони с любовью, страстью целовал,
И ваши стройные ноги с любовью, с жаром обнимал.
У ваших ног был на коленях и руки жадные тянул,
У ваших ног я на коленях, и вас на пол потянул.
Я раздевал вас своей любовью, и нежность только я давал.
Я вас просил своей мольбою и ваши ноги целовал.
От ласк, от нежности моей ко мне прижались вы щекой,
И вы сказали: «Вас целую» —
и потянулись к моему сердцу вы рукой.
Я не верил — вы со мною, и вы лежите рядом, тут.
Готов поклясться головою, да я за вас скорей умру.
А вы лежите, вы вся в блаженстве, и ваши груди всё стоят,
И вы пока ещё в блаженстве, я ваши груди ласкаю, как котят.
Я языком ласкаю груди, как мать ласкает своих котят.
И вы что-то там шептали,
а у меня текли слюни по этим маленьким грудям.
Я брал соски губами нежно и нежно-нежно целовал.
И ваши ноги безудержно я аж до пяток облизал.
Я каждый пальчик вашей ножки своими губами целовал,
Я каждый пальчик вашей ножки губами нежно обнимал.
И вы вздыхали и кричали, ваш мозг отказывался дышать,
И после этого меня вы обнимали и стали сильно целовать.
Мы погрузились в тьму сырую, где огонь, как факел, один горел,
И я сказал вам: «Возьму вас замуж я любую,
Чтобы только я не тлел».
Но сон не длится бесконечно,
петух у самовара песню всю пропел.
И кот лежит рядом тут беспечно, мурлыча, песенку всё пел.
Прошёл тот сон, и утро языком его слизало,
Как корова гладит языком своего телка.
А у меня в памяти всё осталось, и жду я вашего звонка.
Я люблю тебя, ты знаешь, и готов за тобой бежать.
И готов тысячу раз тебе признаваться, и тебе от меня не убежать.
Я готов ползти даже за тобою, заметать все твои следы.
Но пойми одно, я хочу быть с тобою
и не видеть у тебя горькой слезы.
Пишу о чём, ещё не знаю, но мне нужно о чём-то написать.
Может, потом ещё раскаюсь, но я ещё хочу мечтать.
Мечтать с тобой, о чём ты пожелаешь,
И улететь с тобой на край земли.
И все раны мои ты залатаешь, когда с тобой
Мы оторвёмся от земли.
Уезжает друг у меня в Москву,
И не просто вдруг, разогнать тоску.
Он живёт там, у него дела, дом родной для него Москва.
Приезжал сюда белым он волчком
И крутился на болоте белым паучком.
Этого друга мне будет не хватать,
И слеза, собака, будет всё бежать.
Уезжает друг, пусть не на века,
Но, собака, грусть гложет всё слеза.
Наливаю водки от горести, тоски,
Мой друг уехал и сказал: «Не жди!»
В последний раз тебя целую,
В последний раз к тебе глазами жмусь.
Поверь, тебя я не ревную, я от себя, поверь, бегу.
Я вышла в поле помолиться, благоухает аромат.
Хотела вместе с полем слиться, колосья рыжие лежат.
Их скосили утром рано, пока зорька ранняя спала.
Их скосили утром рано, когда на траве спала роса.
Я воздела к небу руки: «Господь, любимый, помоги.
За что ты дал такие муки? За грехи наши тяжкие прости!
Ты ж, господь-то, милосерден, правишь ты своей рукой,
Дай же посох свой целебный, чтобы мог пройти ещё слепой.
В этом мире мы все слепые и не ведаем, что творим.
Лишь дела у нас мирские. Ты, господь, благослови!
Протяни свою ты руку, наложи на нас свой крест,
И молитву ты седую дай ты нам, как свой обет».
Я утром просыпаюсь всегда без тебя.
Я утром мечтаю всегда без тебя.
Но где же ты? Куда ты ушёл?
Куда ты уехал и меня не нашёл?
Я утром встаю, смотрю на зарю,
У зорьки давай о тебе расспрошу.
Может, она знает, где ты.
Может, она знает, куда уходят мечты.
Зоренькая ясная, скажи мне нём.
Зоренька ясная, расскажи мне о нём.
Где он бывает, где он летает,
Какую берёзку в лесу зажимает.
Трудно мне, тяжело без него,
Хочу попросить его: «Дай мне тепло.
Своею любовью согрей мою душу,
Свою любовь утопи во мне, со своею грустью».
Но зорька молчит, солнце меня гладит,
Слезу со щеки с меня всё снимает.
Хочу прижаться с любовью к теплу,
Хочу прижаться, и только к нему.