Рубрика: Женская доля (2016)

Руки жмут на колёса, бежит коляска по судьбе,
И у меня сломан позвоночник, плохая доля досталась мне.
Хожу я в памперсе, а то катетер на боку,
И клизму я в себе вставляю, сейчас я в ванную схожу.
Но я живу такой судьбою и, со слезою на щеке,
Держу в руках свою я волю, кручу колёса я в седле.
Бегут колёса, жму я руки, коляску я не торможу.
Порой встречаются одни суки, и я вам об этом говорю.
Но зла им, поверьте, не желаю, и не желаю им быть в седле.
Я им одно лишь пожелаю — будьте к таким, как я, добрей.
Но если вы окажетесь в коляске, пусть не сломает вас судьба,
И чтоб вам не потребовалось водочной смазки
И нажать водкой на тормоза.
Как видите, я не спился и не сломался от судьбы,
И даже я не опустился и при виде вас не пускаю я слезы.
Я улыбаюсь, в горле слёзы, и ног, поверьте, не поднять.
В моём горле лишь только стоны, и эти стоны не унять.
И пусть улыбка показная, и смех похож на детский крик,
И мама старая, седая в могиле давно уже лежит.
И то, что я один остался, в этом, поверьте, никого я не виню,
С любимой женщиной я повстречался,
И за это я судьбу БЛАГОДАРЮ!

Травка зеленеет, солнышко блестит,
Крот в подвале чёрный над котом сидит.
Выпустили на волю, отсидел своё,
А теперь на воле хочет взять ружьё.
Затаил обиду на чёрного кота,
Словно как корзину изрешетить он хочет, и легла рука.
Кот лежал завязанный по горло, тряпка в голове,
И не может крикнуть: «Помогите мне!»
Крот сидит, ухмыляется, коньячок в руке,
Ружьишком забавляется, палец на крючке.
Кот лежит, не знает, как себя спасти,
И слезой лобзает он его носки.
Но крота не трогают слёзы напоказ,
Они его заводят, как хмельной экстаз.
Бьёт по морде лапой чёрного кота,
Тонкой струйкой крови потекла слеза.
«Ты, собака, помнишь, как ты меня предал?
А потом я по этапу лес в мороз считал,
Отморозил ноги, пальцы было не согнуть.
Вставал я по тревоге, чтоб спину разогнуть.
Были там проверки ночью и зимой,
Делали отметки, я пока живой.
Там в бараке жили, пайка пополам,
С братом мы делили хлеб по всем частям.
Тот братишка бедный до воли не дожил,
Пулей он солдатской был тогда убит.
Мы бежали ночью, ночью по тайге,
Служебные собаки грызли горло мне.
Долго меня били, губы я кусал
И от боли дикой только лишь стонал.
Не проронил ни звука, глоткой всё стонал,
Выбили три зуба — и тогда молчал.
Брата похоронили, креста не мог найти,
В какой сейчас могиле, где слёзы проронить.
А ты скулишь и воешь, как резаная свинья,
За себя хлопочешь, не думал ты про меня,
Что так обернётся, что я приду живой,
И тебе икнётся жгучею слезой».
Посмотрел кротяра на чёрного кота
И выстрелил дуплетом, ночная темнота…
Погрузило эхо в подвале том пустом,
Дым один клубился с тихим ветерком.
Запах серы в ноздри, коньяк он допивал.
Крот сидел угрюмый, коньяк свой допивал.
Кот лежал убитый, горькою слезой
Весь обделанный и грязный, но зато живой.

Как я хочу обнять свою маму, прижаться к ней своею щекой!
Сказать: «Мама, без тебя я скучаю,
и когда рядом нет тебя, умываюсь слезой».
Как я хочу целовать твои руки,
расправить морщинки на дряблом лице,
Расправить твои седые сединки,
в косу заплести и оставить в косе!
Накинуть на тебя платок свой пуховый,
который для тебя связала сама.
Мамочка моя, он самый тёплый, в нём только моя теплота.
Как я хочу укутать твои ноги заботой и лаской, любовью своей,
Чтоб никакие морозы тебя не пугали, а если и будут,
То любовью моей свою душу согрей.
Напою тебя горячим я чаем, с душистой мятой его заварю.
Для тебя, моя любимая мама, я печь свою в избе растоплю.
Я заброшу туда побольше поленьев,
пусть они горят жарким огнём
И погаснуть они даже не смеют не только ночью, но и днём.
Я с нежностью маму целую, расправляю её седую прядь.
Я маму свою зацелую. Сколько времени ей осталось жить?
Очень жаль!

Эх, если бы мог выразить в звуке всю горечь страданий своих!
Лезут ко мне одни суки и ждут, когда трусы я сниму.
Но этого они не дождутся, они готовы даже выкинуть прядь.
Пусть слюною своей зальются, но не буду их я топтать.
Мне берёзка милей, с ней гуляю по парку, в саду.
И никогда для неё ничего не жалею, говорю ей: «Тебя я люблю».
Пусть берёзка моя золотится и не знает, что такое боль,
И пусть счастье её только не снится, а искрится, как тот уголёк.

Вот ветер тучи нагоняет. Машка, сука, себе трусы снимает.
Крутится передо мной, а я ж такой, я заводной.
Достаю свою дубину, по балде ей как задвину,
Что слетели с неё трусы, вытираю себе усы.
Знай, сучара, как жопой двигать, своими сиськами трясти!
Мне бы ноги ей раздвинуть, я же ей надел трусы.
Не хочу марать дубину я об грязное её гнездо.
Сунул ей туда лучину и выставляю её в окно.
Пусть освещает своим светом весь большой ночной базар,
Будет жарко, словно летом, и горит ночной пожар.

Голуби летают над миром, летит вековая звезда.
Тучи сгустились над эмиром, стрела летит, как оса.
Летит она тонко и звонко, точно выбрана цель.
Что мне стало неловко, поёт за окном свиристель.
Эмир в это время запнулся за коврик, что лежал на полу,
И громко так матюкнулся, что стрела прошлась по стеклу.
Разлетелись стёкла-осколки по персидскому ковру.
Они были как иголки, что впились в голубую стену.
Эмир отшатнулся от стенки, стрела звенела в стене.
Из кармана посыпались деньги и лежали на мохнатом ковре.
Но эмира всё равно убили — ядом опоили его,
За власть умертвили. Так каждому эмиру от яда умереть суждено.

Ветер холод нагоняет, дождь холодный в душу льёт,
И судьба меня кидает. Кто меня к себе прижмёт?
Я живу как перст на свете, душу греет только кровь.
Нет никого у меня на свете, чтоб отдать свою любовь.
Были женщины когда-то, я от них давно ушёл.
Были женщины, ребята, в них ничего я не нашёл.
Одну греют только деньги, другой квартиру подавай.
Да за эти злосчастные копейки готовы душу они отдать!
Другая в зеркало глядела, не может себя от зеркала отодрать.
Другой по магазинам прошмыгнуться,
чтоб себе от меня шмотья достать.
Обо мне они, суки, не думали, думал только я за них.
И всегда что-нибудь придумывали,
чтоб потратил деньги я на них.
Расставался с ними я бескровно,
даже слезинки не видел на их лице.
И стояли они всегда безмолвно и думали обо мне как о подлеце.
И вот живу с душой холодной, никто не греет душу мне.
Я по любви такой голодный, хочу отдать её тебе.

Студит ветер мою душу, водка пьяная лежит.
Мне б залить бы этой водкой душу, да у меня на водку не стоит.
Опостылела мне эта водка, льётся в горло, словно медь.
Распалённая тревога, что от водки хочется реветь.
Нету друга, друга рядом, чтоб мог его своей заботой накормить.
Нет любимой, любимой рядом,
чтоб мог в любви своё сердце утопить.
Только ветер лишь летает да мою душу холодит.
Но я о своей любимой всё равно мечтаю,
И ветру мою душу не охладить.

Как я хочу с любовью к вам прижаться, обнять и нежно целовать,
И на колени с любовью опускаться, и ваши ноги губами обнимать.
Ещё хочу глазами к вам прижаться и вам заглядывать в глаза,
И вами только любоваться, и у меня от этого бежит слеза.
Но вы не пишете, родная, и не звоните даже мне.
Звонит звонница золотая, а я хочу бежать к тебе.
Услышать голос серебристый, он серебрится, как ручей,
И он настолько у вас лучистый, ветер гоняет стаю голубей.
Журчит ваш голос, песня льётся, слеза стекает со щеки.
Может у вас ко мне любовь проснётся, вокруг вас только усачи.
Им наплевать, что вы поёте и даже что у вас есть душа,
И по ночам вы всегда ревёте, невольно просится слеза.
Я увезти вас хочу оттуда куда подальше — в Петербург.
Поверьте мне, любить вас буду, вокруг вас будет столько слуг.
Не нужно будет вам стираться, ходить по лужам в магазин,
Не нужно будет запинаться, у вас под боком будет лимузин.
Вы напишите, куда приехать, откуда вас скорей забрать,
Куда мне ещё заехать, чтоб отвезти вас на вокзал.
Вы в поезд сядете в железный, и мягкий будет у вас вагон,
И путь до Петербурга будет интересный,
и будете всё глядеть в окно.
Вам проводник предложит чаю, конфеты и вкусный шоколад.
И на перроне нашей встречи не представляете, как я буду рад.
Я опущусь к вам на колени при виде глаз большой толпы
И буду просить вас на коленях: «Поверьте мне, вы мне нужны!»
И обниму я ваши ноги и с жаром буду целовать.
Сниму одежду на пороге и к вам я буду приставать.
Но вы меня сразу не захотите, и вы скажете, что не до меня,
И скажете: «Чаем напоите, а то пересохло в горле у меня».
Я побегу на кухню сразу, поставлю сразу самовар,
И принесу конфет я вазу, и в трубке закурю я самосад.
И трубку дыма на камине, оставлю я её курить,
И трубку дыма на камине не смог я сразу докурить.
Я опустился на колени и стал ваши руки целовать.
Я опустился на колени и ваши руки
к груди своей стал я прижимать.
И говорил вам, как я без вас страдаю,
и как ночами смотрю я на луну,
И как порою горькими слезами я громко вою, поверьте, на луну.
Я так хочу, чтоб были вы моею и не стирали мужу грязные носки!
Я так хочу, чтоб были вы моею
и гладили своей рукою мои седые колоски!

Я сижу, дрожу и мёрзну, кто бы мне скорей подал.
И от налитой мною водки мёрзну, чаем душу отогревал.
Все проходят равнодушно, и у них в карманах звон.
Я бы подать взял радушно и устроил пересчёт.
Посчитать пока что нечего, в моём кармане лишь алтын.
Выпил бы я, конечно, водки и сходил бы в магазин.
Люди добрые, пожалейте, я не ем уж третий день.
И душой своей согрейте, словно солнечную тень.
Суета спешит в подвалы, равнодушье вместе с ней.
Наши души, как подвалы, лишь любовью надо сжечь.

Сижу у ваших ног и глажу ваши руки,
и спицами своими вяжете носки.
Вы занимаете себя от скуки,
нет чтоб со мной куда-нибудь пойти.
У графа Шереметьева даётся бал, невиданный по нашим меркам.
И бал называется карнавал, а мы сидим, сидим пока без места.
Метель кругом, застыли лужи, и снег позёмкой всё кружит.
На улице сидит замёрзший кучер, и снег замёрзший всё лежит.
Мы греем ноги у камина, носки вяжутся кольцом,
И у соседа строится домина,
прохожий прошёл с поднятым воротником.
И ветер звёзды нагоняет, луна поблёкшая висит,
И месяц по луне страдает, и кучер всё так же всё сидит.
Звонок в парадной, входит паж:
«Вам пригласительный на бал наш маскарад.
И ждут там вас сейчас немедля. Езжайте, подана карета».
Мы стали быстро собираться, не знали, что на себя надеть.
Мы стали даже улыбаться, друг на друга стали весело глядеть.
Но собирались мы недолго, где-то около трёх часов,
Перебрали одежды ворох, даже просто до трусов.
Моя жена была в наряде, была в белом, словно снег,Диадема на ней сверкала, она горела словно век.
Я оделся во всём в чёрном, как подобает мужику,
И на чёрном том наряде воткнул золотую я иглу.
Булавка точно прикололась на левой моей груди,
А после, на бале-маскараде, укололась об руку моей жены.
Мы сели в запряжённую карету,
три жеребца подобранных стоят,
И сели мы с женой валетом, а кони быстро-быстро так летят.
За час доехали до бала, и нас встречали разные князья,
И там была одна забава, мы танцевали до утра.
Вино и соки, всё было рядом, рукою можно было взять,
И мороженое мы там ели, его можно было сразу заказать.
И мы кружились с нею в танце, она смеялась, как луна.
И я увидел одного засранца, он с жадностью смотрел,
как смеётся милая жена.
Я подошёл, сверкают очи, сверкают очи у меня,
И я сказал: «Вы наглый очень. Она всё-таки моя жена».
Он улыбнулся, рассмеялся: «Твоя жена такая блядь!»
На этом тут же он запнулся, и просвистел тяжёлый мой кулак.
И он упал, собрав стаканы, фужеры тоже валялись на полу.
И он складывал маты и запнулся об мою правую ногу.
Нас быстренько с ним разняли, собрали мусор из стекла,
И пистолеты утром мы достали, у жены моей бежит слеза.
И мы стрелялись утром рано, мороз струился изо рта.
В то утро меня не стало, и громко плакала жена.
Я был убит дурною пулей, она просвистела в голове,
Но честь жены и дурную славу я отстоял, как на войне.
Нас с ним похоронили и положили в разные гробы,
И в могилы разные положили, меня похоронили рядом у сосны.

Я часто летаю по небесам и только страдаю, глядя на вас.
Гляжу я на вас, как вы в церкви молитесь,
Гляжу я на вас, и вы на небо всё проситесь,
Читаете молитву мне и себе,
и хочется мне в вашем сердце гореть.
Но меня вы не слышите и даже не видите,
И меня никогда, поверьте, вы не услышите.
Меня вы можете увидеть только во сне,
Я ангел ваш, так угодно судьбе.
Я защищаю вас от непогоды, когда дождь и льются слёзы.
Я рядом витаю, я в облаках,
и только летаю в ваших радужных снах.
Когда вам плохо, я рядом сижу, когда вы идёте, я рядом лечу.
Я ваш проводник по этому миру, приходите ко мне вы на могилу.
Поставьте свечу, букетик цветов.
На мою могилу приходит народ,
Увидят они свечу и цветы и поймут: она была — это ты.
Потекут слёзы у старой берёзы, что ты посадила тогда.
Потекут слёзы у старой берёзы, и на сердце легла рука.
Ты поплачь вместе с берёзой, её слёзы падают вниз,
И с солёной твоей слезою растворюсь,
как последний твой каприз.

На ваши бёдра я гляжу и мохом обросшую волосню,
И груди ваши всё торчат, соски набухшие стоят.
А у меня давно лежит, поверьте мне, на вас даже не стоит.
И как поднять его, не знаю, и я от этого страдаю.
Ем я травку, пью я сок, но всё напрасно, только впрок.
Но не хочет он вставать, и я ругаю его мать.
В три погибели загнулся, но как мне здесь не матюкнуться!
Что ж ты, старый, старый хрен, выгибаешь мне тут крен?
Но он висит, не хочет слушать. Надо что-нибудь откушать.
Ем селёдку, ем я щи, волосёнку подтащил.
Я гляжу, а он встаёт, горло он своё дерёт.
Хочет песню мне пропеть. Я ему: «Не надо петь!
Лучше ты себя веди по штату, чтоб я смог обрадовать отраду.
Песней я её не накормлю, и тем более мохнатую волосню».
Всё же песню одну мне спел, что я слезами проревел.
Белый сгусток на полу. Пойду подмоюсь и пойду.

Зинаиде Константиновне Худиковой
Горечь лежит у меня на спине,
Горькая жизнь досталася мне.
Мужа давно схоронила тогда,
Как быстро летят у жизни года.
Дети растут, не знают отца,
Мимо проходят одни поезда.
Одна фотография висит на стене,
И вижу я мужа только во сне.
Как на руки берёт и несёт в полымя.
В стогу я рожала от него лишь дитя.
Как в речке купалась на вечерней заре,
А после дочурку рожала в стогу на копне.
Дети растут, мужской ласки не знают,
Становятся взрослыми, они всё понимают,
Как трудно даётся мне этот хлеб,
Как утром встречаю на огороде рассвет.
Нужно успеть огород весь полить,
Скотину с курями зерном и травой накормить.
После огорода детей в школу поднять,
После свинарника на работу бежать.
Вот и живу который уж год,
Дочке моей двенадцатый год.
Сын подрастает, ему девять годков,
А доченька младшая совсем с ноготок.
Хожу и тружусь, даю им любовь,
Детки любимые, хороших вам снов.
А сколько таких матерей-одиночек
Слёзы зажали в дырявый платочек?
Как мне хочется от всего их оградить,
Чтоб слёзы горькие больше не могли они лить!

Гусеница, гусеница, ты куда ползёшь?
Гусеница, ты куда вползёшь?
Сука ты мохнатая, прогрызла дырку мне,
И остался след твой прямо на стекле.
Не прощу тебе такого, раздавлю тебя
И отдам на съеденье сизым голубям.
Пусть тебя съедают со всем твоим говном,
Только голуби, как тебя сожрали, обосрали двор.

Тонкая, худая, словно свиристель,
На тебе играть не буду, пусть играет пень.
Я люблю душистых, словно самосад,
Полногрудых и румяных, как весенний сад.
Ведь тебя когда разденешь, кости наголо,
Сиськи только тронешь, да их там не найдёшь.
На доске стиральной будешь ты лежать,
И ругать ты её будешь, и мать ты проклинать.
То ли дело вот душица, пышная любовь,
Да у ней кровь играет сладкая, словно с молоком.
Пышет просто жаром, качаюсь на волнах,
Да я её с её укладом беру на абордаж.
Распеваю песни, пью сладкое вино,
Со своей душицей я иду в кино.

Плыл я по речке, волна ласкала волну.
Бросила колечко сразу я за корму.
На берегу остался парень холостой,
Со мною он расстался за голубой волной.
Полюбил другую, груди от ушей,
Полную такую, косы плёл он ей.
Мягкими губами её он целовал,
Влажными губами ей он рот ласкал.
Полные он груди на руки он брал
И её соски губами миловал.
Он на ней качался, словно на волнах,
И утром расставался, пели птицы в небесах.
Я их застала утром на голубой волне.
«Я люблю другую», — сказал тогда он мне.
Слёзы побежали у меня ручьём,
Словно крупным градом, звенящею росой.
Девица та сияла с грудью на лице,
А я в слезах стояла на каменном крыльце.
Бросилась я в речку, плыву сейчас по ней,
Утоплю сердечко, не оставлю след.

Еду домой по душистому краю. Берёзы улыбаются мне.
Слёзы свои со щеки я снимаю. Как давно не был в деревне своей!
Всё тот же забор стоит покосившись,
всё та же рябина стоит у окна.
Окна дома доской заколочены,
дверь наглухо забита гвоздём со двора.
Крыльцо золотое с гнилью клокочет,
поливается оно серым дождём.
Огород мой стоит, давно уж заросший,
репей и бурьян стучатся в окно.
Колосок пшеницы стоит проросший, смотрит в дом через стекло.
В дом я вошёл, пахнет ладаном, сырью,
дом не топился который уж год…
У печки лежит куча дровишек, в ведре замерзает холодный лёд.
В правом углу стоит иконка, покрывшися пылью,
сейчас я её сотру.
А в левом углу кукушка замолкла, сейчас я её заведу.
Вот стол стоит, за ним когда-то обедал, обедала вся наша семья.
За этим столом когда-то отведал подзатыльник
от своего родного отца.
За ширмой у печки стоит кровать, серебрится,
Одеяло с матрасом мхом поросли,
Подушки паутиной, тонкотканной ниткой покрылись,
Серебрится шерстяным, мохнатым ковром.
Печка стоит, поддувало закрыто. Как на печке давно не лежал!
В подполье мною был зарыт нож-складенец,
я им мальчишек когда-то стращал.
В углу у печки стоит ухват-рогоносец, засов свою печку закрыл,
Чугунок стоит открытый, в нём я когда-то картошку варил.
Занавески висят в цветочек,
мать по ночам вышивала своею рукой.
На подоконнике стоит горшочек,
рос там цветочек с яркой звездой.
Стою посреди домашнего дома, слеза стекает белой росой.
Нет, не вернуть былые мне годы.
Был и я когда-то совсем молодой.
Стою, сединой весь убелённый,
морщины прорезались возле глаз.
Полати стоят так же по койкам, пятеро было нас когда-то котят.
Двое котят умерло в раннем детстве, старший в речке утоп,
Средний безмолвствует где-то по свету,
и вот я стою в своём доме пустом.
Поставил на стол бутылочку водки, солёный достал огурец,
Печь растопил берёзой ядрёной,
дым из трубы валил в семь колец.
Сижу, вспоминаю прошедшие годы под водочку.
Как хочется к речке взять ускакать!
Вот только уже не те мои годы,
и некуда больше мне больше бежать.

Стелется туман белою позёмкой,
Над рекой плывёт туман, словно белой лодкой.
Щука плещется в воде, с карасём играясь,
Чайка белая плывёт, на волнах качаясь.
Скоро солнышко взойдёт, землю освещая,
И рассеется туман, облака гоняя.

Табун скакал, их гнали волки, в поле, через лощину и овраг.
Их гнали в поле злые волки, их в поле там уж сторожат.
Они устроили засаду и в поле точат острый нож.
И сбили там они команду, а конь буланый как хорош.
Вожак ведёт табун свой смело, не зная о том,
что ждёт там западня,
И стая воронья над ним летела, у воронья текла слюна.
Ножи заправские стрекочут, а волки зубы только точат,
Их разжигает сам азарт, глаза красные горят.
Они горят холодной белой сталью, в их сердце нет давно любви.
Они ждут за бруствером конягу, горят жаждой голодные зрачки.
Но кони мчатся всё быстрее, и пыль под копытами летит.
И зубы волчьи, всегда готовые к забою,
И нож кровавый светит впереди.
Воткнулся нож в коня булана, он с ним даже две мили проскакал,
И на аркане его тащили, волчара зубами мясо рвал.
Коня булана рвали, драли, кровь стекала меж зубов,
И кости его по полю разбросали,
Лежит на кочке, запекшися, его лишь кровь.
Волчары сытно отдыхают, от сытости глаза так не горят.
Над полем вороньё ещё летает,
и кости жеребца клювом всё долбят.

Я гляжу вашу вагину, боже мой, что я там вижу!
Вижу матку и приплод, ой, какой же здесь набор!
Тут гляжу — трихомонада, здесь укол ей сделать надо.
Вижу сифилис ещё. Кто вам дал? Какой урод!
Гонорея тут ползёт. Как же крупно вам везёт!
Ой, расцвёл тут стафилококк, это будет вам урок.
Кондиломы, вот награда, это будет вам засада.
А вот букетик-то вам ещё. Какой вам член занёс так хорошо?
Я гляжу под микроскопом — целый ворох тут микробов,
И хламидий, микоплазма, да ещё уреаплазма.
Вот букетик так букет! Не сравнить его ни с чем.
Чем лечить? Как лечить? Надо время торопить.
Если вовремя не залечишь,
Своё здоровье искалечишь,
Печень, почки ты посадишь,
Но рубцы души ты не загладишь.
След останется навек, будешь знать болезни цвет.
Женщины! Даю совет. Не доверяйте! Вот совет!
Лишь резинка вас спасёт от уродов-мужиков,
от болезней и хвороб.
А если вы доверитесь подлецу,
то кровью вы умоетесь, вот что вам скажу.
Мужики! И вас касается.
Бабы всякие нужны, и они, конечно, хороши.
Если спишь с чужой женой и тем более со вдовой,
Береги её здоровье! Береги своё здоровье!
И не суй свой член ты в помойное ведро.
Если хочешь сунуть, то молчи, в кулачок его сожми,
И охотку сразу сбросишь, и себе тогда поможешь.
Если женщину ты любишь, её здоровье не разрушишь.
Должен ты её беречь, чтоб в больницу с ней не лечь.
Женщинам ещё один даю совет!
Чтоб такие букеты не собирать,
постарайтесь кобелям вы не давать!

Ой, ты край далёкий, край любимый!
До чего далёкий, край мой дорогой!
Не достать руками, ногами не дойти,
Влюблёнными глазами плачу от тоски.
Нежные берёзки, хочу увидеть вас,
Игольчатые сосенки, мне не хватает вас.
Кама быстротечная смывает берега,
Жизнь моя не вечная, как быстро бегут года.
Здесь стоял когда-то мелкий березняк,
Выросли деревья, роща, тополя.
Мой край далёкий близкий, его я не узнал.
Заводы, как и прежде, по-прежнему дымят.
Кланяюсь я в землю краю своему,
И когда приеду, в твою землю не войду.

Орёл парит в долине гор небесных и растворяясь в небесах.
И мир кажется такой чудесный, когда паришь ты в облаках.
Вот тучи небо тут накрыли, и дождь пошёл такой седой.
И в землю Ангела зарыли, и славился своей он добротой.
Его убили утром рано, когда заря ещё спала,
И на траве лежала рана, с неё стекала горькая слеза.
Орёл парил, и он всё видел, как кровь сгустилась на челе,
И Ангел смерть свою предвидел, убьют его утром на заре.
И доброта всегда страдает, её и давят, и гнобят,
И доброта всегда согласна за зло своё сердце просто так отдать.

Горы стоят, снегом укрыты, луч солнца скалу золотит.
Снег падает на скалистые горы, беркут-орёл над скалою парит.
Выискивает живность, белого зайца или бегущую серую мышь.
Солнце пускает солнечного зайчика, чёрная тень на скале той лежит.
Солнце до тени той не доходит, не может её осветить.
Тень от солнца давно убегает,
снег серебристый всеми огнями горит.
Вот заяц бежит по горящему снегу, следы свои оставляет на нём.
В небе парит орёл белокрылый, глаз свой зоркий нацелил в него.
Падает камнем, когти расставив, клюв свой кровавый давно наточив.
Вот заяц в когтях орла белокрыла, заяц от боли плачет, кричит.
Но беркут-орёл его будто не слышит,
несёт его в небо, машет крылом.
Может, кто-то когда-то этого зайца услышит
и поплачет над его горькой судьбой.

Скалистые горы стоят на вершине, тропа узкая идёт вдоль скалы.
По этой самой узкой лощине идёт путник с той стороны.
Идёт он уставший, с котомкой на шее,
голодный, холодный до самых кишок.
На шее висит деревянный крестик —
всё, что у него было, положил в свой мешок.
А была-то у него одна лишь рубашка,
белая, холщовая, до самых пят.
Он в этой самой холщовой рубашке на Родину шёл
домой помирать.
Волосы его были седые, с проседью на голове.
Годы пролетели, словно кони гнедые,
как ему хотелось прижаться к жене!
Жена его Авдотья Андреевна давно уже померла,
От болезни и хвори в могилу так рано слегла.
Дочку она оставила Ивану, чтоб её нежил, любил и ласкал,
Но только по закону имама шариат его дочку забрал.
Один он остался в неволе, в чужой далёкой стране,
Сбежал из неволи на волю, ему помогла Гаине.
Любила она сильно Ивана, вечерами приходила к нему,
Голову ложила на плечи Ивана и пела песни ему.
От песни слеза набегала, и вспоминался любимый свой край,
И сердце его тосковало: жива ли ещё его родимая мать?
И вечером Гаине он признался, что тоскует о доме родном,
И у ней на плече разрыдался, слёзы ей текли на плечо.
Вечером, когда все угомонились, когда хозяин ушёл к себе спать,
Двери каморки его открылась,
что от удивления он просто привстал.
Гаине дала ему ножик, верёвку легко им можно было открыть,
Дала ему мешочек, чтоб продукты в нём мог нести,
Дала молока и водицы, чтоб жажду мог свою утолить,
Дала ему свой платочек, чтоб помнил о ней и себя он хранил.
Провела она тихо, бесшумно по спящему людскому двору.
Уже наступало утро, Гаине себе вытирала слезу.
На прощенье ему сказала: «Иван, вспоминай меня».
И со слезами она убежала, Иван не успел даже ей слово сказать.
Помотало Ивана по восточному краю,
Шёл он домой умирать.
Рубашка холщовая на дне мешка лежала,
И некому будет её на него надевать.

Я шла тропинкой безымянной, роса лежала на лугу,
И месяц был такой стеклянный, и звёзды плавали в пруду.
Я шла любви своей навстречу, на ветке пел мне соловей.
И я любимого замечу, если скажет мне: «Ты будь моей»,
И я, конечно, удивлюся, и, может, дам пощёчину ему.
Ну и, конечно, засмеюся, очки розовые ему сниму,
Но внутри я буду рада, что он заметил наконец.
И если он захочет, ему буду я награда,
его упорству придёт венец,
И мы закружимся в бальном танце,
в постели мы устроим хоровод.
И будем в речке мы купаться, где не купается народ,
Кругом кувшинки беленеют, рыба плещется в реке,
И звёзды яркие бледнеют, и месяц отражается в воде.
Я утону с любовью вместе, меня найдут на дне реки,
И буду я его невестой, и будут ему завидовать мужики.
И мы пойдём по жизни вместе, и будем мять мы с ним цветы,
И закажем дочку в тесте, и смотреть будем голубые сны.
Под месяц сын у нас родится, луна подарит двойню нам,
А столько у нас ещё родится, я пожелаю столько вам.

В любви вам часто признавался, и вы глядели на меня,
И с вами часто расставался, бежала у меня слеза.
Во мне вы видели только друга, ласкали нежно языком,
Не видели вы во мне супруга и говорили мне: «Зайди потом».
И слёзы часто набегали, и я старался их глотать.
К другому вы тогда бежали, а я оставался так стоять.
И к вам приходил с цветами, старался радость показать,
Вы надо мною рассмеялись, и от меня старались убежать.
И я ушёл в кабацкий омут, где сало, пахнет колбасой,
И где я закусывал водкой и наливкой разливной.
Меня бросало и штормило, блевал на пол,
как на палубе большой.
Меня вы просто не любили, и находился я в пивной.
Себя женщины мне часто предлагали побыть с ними наедине,
Чтоб сердцем только вы страдали,
и чтоб не сидел в пивнушке, как на дне.
Но к женщинам такого рода и занятий был равнодушен,
поверьте мне,
Не был у них в объятьях и только лишь хотел к тебе.
Однажды утром я, проснувшись, я понял: вы мне не нужны,
От сна как будто я очнувшись, ушёл в прекрасные мечты.

Моё сердце тоскует от боли, хочет к тебе убежать.
Дали такую мне долю, что хочется матом орать.
К тебе хочу я прижаться, любимый, ненаглядный ты мой,
И просто с тобой целоваться где-нибудь за кустом.
Чтоб ты взял меня в свои сильные руки,
прижал меня так сильно к себе,
И свои мягкие, нежные губы, и чтоб ты оказался во мне.
От стона моего ты вздрогнешь, глаза загорятся ярким огнём,
И сразу во мне ты утонешь, и соловьём на мне запоёшь.
От стонов моих и кричанья твоя сила будет в тебе,
И будет тела моего содроганье, и ты придёшь к победе во мне.
Мы вместе с тобой содрогнёмся и вместе с тобой закричим,
А после чего улыбнёмся и с тобой полежим, помолчим.

Люблю я русалку морскую, у ней волосы ниже пупка,
И вьются они, золотые, и вьются они возле лобка.
Глаза у ней, как морская пучина, что захочешь ты в них утонуть,
Живот — как степная равнина, что захочется в глаза ей нырнуть,
Губы кораллом покрыты, тело у ней в чешуе,
Сердце в пучине зарыто. Как достать оттуда его мне?
Хожу я возле берега моря, не знаю, как её сердце добыть.
Попрошу я конька морского, чтоб помог её сердце открыть.
Принесёт на своих ладонях сердце русалки той,
И вместе с русалкой утонем, и буду жить я тогда под водой.

Обнимаю твои плечи и плачу у тебя за спиной.
Разбил сердце ты речью, и плачу солёной слезой.
Меня обнимал ты когда-то и в губы меня целовал,
Потом ты ушёл в солдаты, и я тебя два года ждала.
Пришёл ты домой обрусевший, как заправский здоровый мужик,
И свободы, и воли наевшись, стал с другими ночами кутить.
Все ночи я проревела, надеялась и ждала,
А утром сорока влетела и сказала, что я ему не нужна.
Разбилось моё счастье судьбою, как чашка, об звонкую трель.
Со мной поступил ты жестоко, забила я наглухо в сердце свою
тоненькую маленькую дверь.

Снег порошил, заметал все дорожки,
мороз трескучий речку студил,
Падал на игольчатые ёлки, берёзы и сосны он холодил.
Ворона на ветке сидит, клюв свой раскрыла,
замёрзла собака, как помидор.
Под снегом она сыр свой зарыла,
крот-то, оказывается, маленький вор,Выкопал сыр он тот стародавний, учуял его он за версту.
Он принёс ему столько животных страданий.
До зимы возьму, отложу.
Вот и сидит ворона на ветке с клювом раскрытым, а снег-то идёт.
Крот тот уже сидит он в беседке и с чаем горячим сыр уже жрёт.

Снегири, летят снегири, и зима любовь холодит.
Сколько сил любви отдала, а твоя любовь холодна.
Снег летит, и метёт всё метель,
Ты ушёл от меня и закрыл свою дверь.
И теперь стучится апрель, и стучится в окно всё капель.
Я стояла зимой на крыльце, снегири кружились в кольце.
Я стояла, тебя всё ждала, по щеке всё бежала слеза.
Мои губы дрожат от любви, ты сказал мне: «Уходи».
По щеке всё бежала слеза, и любовь твоя холодна.
Снегири, снегири, снегири, позови меня, позови.
Я к тебе прибегу, как во сне, разморожу твою холодную дверь.
Я накину платок голубой, по морозу пойду босиком.
Только не пускай меня, снежная даль, не хочу от него улетать.
Снегири, снегири, снегири, ты меня к себе пригласи.
Закружусь с тобой, как февраль, и я буду тебя целовать.
Метель всё метёт в холодную в зиму,
и рябина замёрзла уже под окном.
И лишь в холодную, в студёную зиму мне так хочется,
чтоб согрели теплом.
Снегири, снегири, снегири, вы не ешьте рябину зимой,
Она свою любовь отдала, и ей хочется только тепла.
Снегири, снегири, снегири, только сладка рябина зимой.
Так согрейте рябину теплом.
Снегири, снегири, снегири, вкус рябины вам ещё не понять,
И на морозе её гроздья висят, и вам её любовь ещё не узнать.

Еду домой по цветущему краю,
перед краем своим шляпу снимаю.
В поле стою цветущего сада, тихо звучит где-то гитара.
Напоминает юность мою, к любимой девчонке по саду бегу.
Песни пою ей до утра, невольно, сука, стекает слеза.
Поцеловал её в тенистом саду, от поцелуя я думал, с ума сойду.
Я прыгал, летал, песни ей пел, как голосистый тот соловей.
Мужал я и рос, судьба бросала меня на Дальний Восток,
с оружием в руках.
Были и взлёты, и были паденья,
и даже плохие в моей жизни мгновенья.
Но я не сломался, и я не сгорел,
а в жизни своей лишь только взлетел.

В морозное утро сыпется снег.
Засыпает тропинки,
на солнце блестят золотые снежинки.
Ветер слегка снежинкой играет,
все следы в лесу он заметает.
Вот заяц-беляк под ёлкой всё скачет,
волк по зайцу уж больно скучает.
Хочет к нему в гости прийти.
Намедни заяц обещал к нему в гости зайти.
Лиса тут к курятнику тихо крадётся,
шерстью мышиной только плюётся.
Но следы оставляет она на снегу.
Кто-то прильнул к ночному окну,
Заметил воровку он у курей,
не поест лиса больше куриных костей.
Будет сама воротник вытирать,
некому будет по ней слезу утирать.
Утро встаёт, морозом всё дышит,
лось на опушке всё очень слышит.
Слышит дуновенье он ветерка,
слышит взвод моего он курка.
На ветке лежит падающий снег, хрустнула ветка,
хруст услышал олень.
Уши он свои приподнял, рога свои об кору взял ободрал.
Хочет добыть он еду, в этом я ему помогу.
А солнце освещает уже леса макушки,
глухари токуют уже на опушке.
Спорят они о любви, и токовать они будут аж до вечерней зари.

Умирает мать на больничной койке,
Смерть устала ждать на казённой шконке.
Нет её сына, умер он давно.
Нет и её дочки, сгинула давно.
Лишь остались внуки от детей её.
Злые были суки, мучили её.
То не давали хлеба, то глотка воды,
То её лупили так, из-за слезы.
Плакала ночами, слёзы вытирала
И о сыне с дочкой с болью вспоминала.
Принесли ей пенсию, денег не считала,
Забрали внуки, и она молчала.
Да как же это можно, у старой забирать!
Она же воспитала твою родную мать!
Ведь нельзя же просто, просто так молчать.
Да об этом надо громко так кричать.
Волосы седые, морщины на лице,
Жгучие слёзы у её врачей.
Привезли худую, в дырявом сюртуке,
Голую, босую, чулок даже нет на ней.
Всего она боялась, даже помолчать,
И губами тихо молитву про себя шептать.
Боялась встать с кровати, чтобы не упасть,
Боялась встать с кровати, чтоб врачей не поднимать.
Кушала, боялась — обед вдруг заберут.
Когда упала ложка, боялась, что побьют.
Компот пила охотно, давно уж не пила,
Но пошла тут рвота, потекла слеза.
Тут врачи сбежались, делали укол,
Со слезами расставались, веселя её.
Умерла старушка с улыбкой на лице,
Радовалась кончине на своём кресте.
Не увидит внуков с горькою своей слезой,
И не будет страха перед новою бедой.
Руки не потрусятся над чашкою седой,
Губы даж не вздуются от плётки заводской.
Посинело тело с радостью её,
Околело тело, и нет теперь её.

Живу я в деревне, дом у нас небольшой.
В этой самой деревне колодец на пятнадцать дворов.
Утром заря потухает, а вечером просто горит.
Утром у нас всё светает, и солнце у нас лес золотит.
Коровы на выпасе пашут, телята за ними бегут.
Пасутся они до заката, и волки их стерегут.
Волков не видали мы сроду, не знаем, куда нам бежать.
Собак пускаем к загону, чтоб могли от волков охранять.
Куры пасутся в беседке, во дворе утки снуют.
Взял я зашёл к соседке. Гуси за мной бегут.
Соседка меня примечала, на чай к себе позвала.
А после матом ругала и граблями ещё поддала.
Выпил я всю самогонку, ей оставил один огурец.
Кричала она мне всё вдогонку, какой же я всё же стервец.
Утром заря занималась, от соседки пошёл я спать.
И мне так долго-долго икалось, соседка ругала мою мать.
Утром покос зеленится, голова с похмелья болит.
Вдалеке играет зарница, а башка, как репа, гудит.
Косит коса косовицу, роса лежит на лугу.
Пот струится паром, даже бежит по лицу.
Мошка, сука, летает, жрёт меня, как телка.
Собака хвостом тут виляет, лает она на быка.
Солнце взошло в зените, надо бы что поесть.
Оставил в кустах малины свою нехитрую снедь.
Достал отварную картошку, лука, ещё чеснока,
Достал толику сала, твою мать, меня укусила оса.
Покрякал, конечно, немножко, на спине вздулся волдырь.
Перекусил я снеди трошки, и на спине лопнул поганый пузырь.
Лужайку скосил я справно, от укуса башка прошла.
Соседка зашла с самогоном, она ко мне сама подошла:
«Милок, наруби-ка дровишек, чурбанов у меня полон двор.
За колотые дровишки получишь от меня самогон».
Ухайдакался с её я дровами, колун слетал пару раз,
Пинал поленья ногами, а остальное доколю в другой раз.
Самогонку соседка отдала, знала, что не подведу,
И потом она мне намекала, что я вечером к тебе в гости приду.
Но выпив всю самогонку, срубило меня на пол, как смерть.
Пока летел я, вдогонку пару матов успело слететь.
Как ночь прошла, не помню, но очнулся я на полу,
Но соседке я, блядь, припомню и всё ей, блядь, скажу.

Стекает дождь, идёт по крышам, и льёт, как будто из ведра.
Стучит он по асфальту, крышам, а ты мне одна нужна.
А дождь идёт, стучит по стёклам, и ветер деревья, ветки гнёт.
Стучится ветер в мои окна, меня куда-то вдаль зовёт.
Я полетел бы за этим ветром, но меня не отпускает твоя звезда,
И моя звезда по тебе страдает, хочет долететь лишь до тебя.
Твоя звезда мерцает в небе, а мне так холодно без тебя.
Согрей меня своей любовью,
чтоб от меня было жарко, как от огня.
Но ты не светишь и не тлеешь. Ты просто так себе горишь.
От поцелуя ты не млеешь, а только лишь одна грустишь.
Хочу подняться выше солнца и растопить все облака.
Поверь ты мне, не только солнцу, что ты одна лишь мне нужна.

Люблю курносый твой носик и прядь твоих рыжих волос,
Разрез глаз твоих очень раскосых и запах душистых мимоз.
Люблю прикасаться к твоим грудям,
ласкать твой маленький рот,
Люблю мять твои груди и рот целовать взасос.
Люблю с тобой поваляться на сене душистом, густом.
Готов в тебя вновь я влюбляться, на сене душистом, пустом.
Пройдут деньки золотые, с тобой расстанусь как тварь,
Не будут больше петь соловьи заливные, и наступит серая хмарь.

Люблю твои сладкие губы и прядь твоих рыжих волос,
Люблю твои нежные руки и запах твоих рыжих колос.
Люблю в глаза целоваться, что хочется в тебя так войти,
Губами к тебе присосаться, что от радости просто кричи.
Прижаться грудями, губами и целовать твою пышную грудь,
А после своими руками тебя взять, языком развернуть.
Ласкать твои пышные бёдра и ласкать твой прекрасный зад.
А у меня торчат вот рёбра,
и хочется залезть мне в твой маленький лаз.

Девочка моя, я тебя рисую,
Как увижу я тебя, сразу околдую.
Нарисую я глаза, словно как синица,
И растают небеса, словно как куница.
Вот рисую я лицо, звёздами покрыто,
И гляжу всегда в окно, а луна укрыта.
Вот рисую нежный рот, словно как картинку,
И хочу я нежный рот оторвать от снимка,
Целовать твои уста, словно как ягода малинка.
На дворе стоит зима и пустая миска.

Как всегда, сижу и страдаю, и я не знаю, о чём мне написать.
И напишу я вам о хлебе, как мне когда-то пекла родная мать.
Она на утро замешивала тесто, брала муку и дрожжи на бобах,
И добавляла туда воду, щепотку соли.
Сидит курица на стареньких санях.
Бадью она укутывала фуфайкой и бадью ставила
на старенький матрац,
А утром снимала она фуфайку. Сидит курица прямо на снастях.
И растопляла печку лучиной — огонь горит в полымях.
И хлеб она ставила в печку. А в печке разные огни.
Огонь не должен топиться жаром и не ложиться поперёк костьми.
Гореть он должен с душою и не жарить белый хлеб,
И в печи в этой жаркой не должен оставлять свой след.
По дому запах хлеба, что за околицей слыхать.
Стоит недоенная корова, с ведром идёт моя родная мать,
Корове Машке даёт кусочек старенького хлеба,
Чтоб она дала ей больше молока,
И у мамы моей, ещё не одряхлевшей, к соскам тянется рука.
И струйками доится корова, ведро заполнилось за пять минут,
И мама улыбнулась снова, ну, а Машка маме успела подмигнуть.
И на столе стоит хлеб свежеиспечённый,
От аромата вся округа заглядывает в окно.
И я сижу, хлебом весь заворожённый, и хлебом запиваю молоко.
Такой хлеб даже вам и не снился,
И у меня по нему до сих пор бежит слюна.
Как хочется домой скорее мне вернуться!
Но мамы нет, от этого у меня бежит слеза.

Моя звезда горит ярким светом и тебе дарит свой лунный цвет,
И моя звезда никогда не погаснет,
если ты зажжёшь в своём окошке свет.

Я люблю твои жгучие очи, и от этого рвётся слеза.
И молчать нет больше мочи, потому что как раньше,
как прежде люблю я тебя!

Мороз и холод, жизнь собачья, душа моя мёрзнет на ветру.
Загнали в жизнь меня в собачью, от боли этой стоны раздаю.
Меня гнобят, меня и лупят, и хлеба даже не дают,
И каждый час меня мучают, воды мне просто не дают.
Хочу поспать ещё немножко,
но где мне спать — лишь в том углу.
Стоит в углу ещё лукошко, и в то лукошко слёзы лью.
Мои дети меня не любят, стараются мне во всём помочь,
Они так меня мучают, хочу скорее лечь я в гроб.
Молю я господа я слёзно, чтоб он забрал меня скорей,
И жить так больше невозможно. Господь, открой скорее дверь.

Утром заря поднимает с рассвета красное солнце,
что скрылось в горах.
Живёт там в горах и поёт до рассвета маленькая девочка.
Там Зара жила.
Утром она росой умывалась, из душистой фиалки она воду пила,
И песни пела, когда просыпалась, неведомое счастье только ждала.
Так долго жила она беззаботно,
но на рассвете с охоты заехал маленький принц.
Влюбилась она в маленького принца, украл её сердце,
он её просто пленил.
Бессонница напала на девочку Зару,
слёзы от влюблённости стали сердце щемить.
Принцу тоже понравилась девочка Зара, но посчитал —
недоступна она для него.
Было написано в книге Корана не брать себе в жёны младше его.
Но как же жить девочке Заре? Разбил её сердце по самую кровь.
Я постараюсь девочке Заре отдать своё сердце, как и любовь.

Щемит сердце, боль и рана, кровь горячая бежит.
У меня на сердце рана, и кровь уже больше не бежит.
Вышла кровь моя земная вся из сердца моего,
И любовь моя немая скрылась где-то за окном.
Не догнать мне эти сани, не догнать свою любовь,
И летят куда-то кони, не вернуть свою любовь.

Утром заря занимается,
Роса лежит на лугу.
Роса от зари просыпается,
И глухари токуют в логу.
Медведь, чуть утром проснувшись,
На речку бежит босиком,
И рыба, от всплеска очнувшись,
Бежит от медведя бегом.
На перекате плещется рыба,
Медведь не может поймать.
Одну икорную рыбу
Готов с головой он сожрать.
И выдра тут подлезла,
Цап тунца — и в нору,
И горло ему перегрызла.
Я вам его потом покажу.
Ласка по лесу всё мчится,
Ищет добычу свою,
Куница в змею свои зубы
Вонзила ниже где по ручью.
Мышь бежит по полю,
Таскает зёрна в амбар,
И коршун летает над полем,
Хочет эту мышь поймать.
Вот лось от сна встрепенулся,
Ломает он ветки берёз.
О пень он ногою запнулся,
Берёза плачет от слёз.
Хорошо утро встречать на рассвете,
Когда утром поют петухи,
И на сене лежишь ты душистом,
Ивокруг тебя только цветы.
Солнце тебя ласкает,
Ветер раздувает твою рыжую прядь.
Перед родиной я шляпу снимаю,
Мой край настолько богат.

Стая летит надо мною, как хочется с журавлями лететь,
Не думать о проклятой своей беде, а мне ещё столько сидеть.
Колючая проволока меня обнимает, автомат на вышке стоит.
Холод, мороз меня пробирает, дождь мою душу студит.
Хочу уйти я на волю, там женщин ласкать и кутить,
Вино пить на свободе и в мягкой постели любить.
И это мне пока снится, и мне порой не заснуть.
На зоне другой распорядок, шконка рядом лежит,
И кроешь всех там матом, часовой на вышке стоит.
Ходим мы на работу, лес да тайга и время так тихо летит.
Живут тут одни медведи, на зоне закон другой.
Закон у нас тут волчий, слабого мы сожрём,
И всё у нас по понятиям, и у нас блатной жаргон.
У костра в мороз не погреешься, огнём служит горячий топор,
И только на шконке согреешься, ведь я по профессии вор.
Чистил я людям карманы, от денег их избавлял,
Шёл на хитрости и обманы и деньги у них забирал.
Но в одном кармане наткнулся на голый пистолет
И в наручниках я проснулся, надели на руки браслет.
И вот тяну лямку который уж год,
Меняю часы на портянки, а на улице холод, мороз.

Как я хочу своими губами целовать только губы твои,
И своими только глазами целовать, только ты мне шепни.
Ты шепни, что ты меня хочешь, прошепчи, что тебя я хочу.
Но если меня ты не хочешь, то возьми так и скажи.

Мой милый друг, ты мне не пишешь, и ты мне даже не звонишь,
И только мужа своего ты тешишь, когда в постели с ним лежишь.
Взяла бы, просто и позвонила или в гости бы зашла,
С тобой бы водочки попили, и ты б узнала, как у меня дела.
Да, у нас всегда есть отговорки, семья и дети, даже муж,
И рыбу жаришь ты на сковородке, с работы придёт любимый муж.
Я на него не претендую, хочу внимания чуть-чуть.
И рыбу ем я заливную и вместе с ней глотаю грусть.