Рубрика: Женская доля (2016)

Весна благоухает, ландыши цветут.
На поляне белой белочку стригут.
Шевелюру пышную снимают наголо,
Лапки её рыжие топчут чёрное дерьмо.
Не отмоет лапки от чёрного дерьма,
Ведь у этой белки чёрная душа.
Не отмоешь душу, шкуркой не сдерёшь.
Ты за чью-то душу деньги грязные берёшь.
А душа чужая, она ведь не твоя,
Словно мать родная просит у тебя.
Не продавай ты душу, словно чёрствый хлеб,
Ведь душа живая, а не чёрствый хлеб.
Чёрствую лишь душу нужно только сжечь,
А душу живую на любовь сберечь.

Шлёп, шлёп, шлёп — шлёпает губа.
Топ, топ, топ — топает нога.
Ты куда, девчонка, с такой губой спешишь?
Ты куда, девчонка, с такой ногой летишь?
Губы у тебя шлёпают, выбивают такт.
Ножками своими топаешь, нагоняешь страх.
Губы твои словно, словно паруса,
Будто укусила за губу оса.
Вся она надута, словно красный шар,
А душа твоя разута, словно томагавк.
Я б такие губы тисками придавил
И своей ножовкой взял бы и отпилил.
Укорочу я губы, будут словно гимн,
Что не будет стыдно сходить им в магазин.

Бьют часы уже на башне,
Скоро полночь, нету Насти.
Где же мне её искать?
И вот я лезу под кровать.
Тут же лезу под диван, не могу её найти.
У кого тогда спросить?
Вышел я на улицу, светит мне луна.
«Ты Настю не приметила? Может, знаешь, где она?»
Грустно отвечает бледная луна: «Не видала Настю».
Светит мне звезда: «Звёздочка родная, ты витаешь в облаках,
Ты Настю не видала? Мне она жена».
Звёздочка качает низко головой:
«Может, ветер знает, он такой лихой.
Он везде бывает, в щёлку он залазит
И все следы ночью заметает».
Спрашиваю ветра: «Ветер, дорогой,
Не приметил Насти где-то стороной?»
Ветер отвечает проливным дождём,
Деревья всё качает где-то за углом:
«Твоя Настя в морге красная лежит.
Кровь из неё сочится, даже дребезжит.
Шла она по улице в двенадцатом часу,
Домой к тебе спешила (роняю я слезу).
Вдруг из подворотни вылез чёрный крот
И напал на Настю, сунул член ей в рот».
Я заплакал горько горькою слезой.
«Но я ещё не закончил рассказ свой, дорогой.
Он достал свой ножик, ножик-складенец,
Стал он резать груди словно холодец.
Настя всё кричала солёною слезой,
Даже умоляла кровавою слезой.
Рот у ней был закутан белой простынёй,
Горло было сжато, хрипело головой.
Резал по кусочкам, наслаждаясь ей,
А потом отрезал голову у ней.
Голова скатилась, словно пьяный шар,
Даже колесилась, как хмельной отвар».
Волосы мои сединой покрылись,
Слёзы по щекам всё ручьём слезились.
Стоны издавались из груди моей.
Руки колотились об дверную дверь.
Я стонал и выл, словно падишах,
Которому объявили тут смертельный мат.
Голову склонил ветер на плечо,
Слёзы его капали на моё лицо.
Ветер продолжал грустный свой рассказ.
Слёзы всё текли у него из глаз.
«После стал насиловать Настю он твою,
Грязный член свой впихивал прямо ей в тату.
Но Настя уже молчала, не могла уже говорить.
Рядом голова лежала». Я давай вопить.
Слёзы мои лились словно из ведра,
Руки колотились, голова тряслась.
Я упал в беспамятстве, убелённый сединой.
И нет такого равенства, плачу я слезой.

Как там у поэта? «Вот моя деревня; Вот мой дом родной».
И как там дальше? Наверное, так:
«Я из лесу вышел; был сильный мороз».
А дальше? А дальше так, наверное:
Мороз под ёлочкой скакал, белочку взял и отодрал.
Теперь белка на сносях, Дед Мороз был у ней в гостях.
И Снегурку ждёт она, стала дед морозова жена.

Отпевают в храме спальный караул.
На стене часы на башне старые ещё идут
И отсчитывают годы, и отсчитывают года.
У меня от прошлого всё бежит солёная слеза.
Я жила когда-то в доме в том большом,
Была я моложава и хвалилась красотой.
Бегала безудержно по полю босиком
И рассвет встречала прямо за стеной.
Пшеница улыбалась, рожь в траве росла,
В саду всегда смеялась, я роза как цвела.
Но вот приехал барин на вороном коне,
И вместе с ним встречали солнце на заре.
Счастью своему не верила, по траве всё бегала,
Мяла лебеду на свою беду.
Вот уехал барин, обещал забрать
И оставил горький пряник, чтоб могла страдать.
Я ждала, надеялась — он ко мне придёт.
Я ждала, надеялась — а вдруг ко мне зайдёт?
Только я напрасно верила и ждала его,
И напрасно я надеялась, дочку жду я от него.
Колосилось утро, зорька на заре.
Дочку родила прямо в феврале.
Она была красива, как лунная заря,
Ну до того красива — глаза как яхонты горят!
Я дочку обнимала, грудью своей ласкала,
А когда кормила, губами целовала.
Подрастала дочка, дочка без него,
На него похожа, как вылупленное яйцо.
Но вот приехал барин с оравою своей,
С дерева вспорхнули пару снегирей.
На него я бросилась солёною слезой,
Кровью умывалась, кровавою слезой.
Пощёчина прилетела, словно как картечь,
От удара его дочку не смогла сберечь.
Увезли дочку, словно самоцвет,
По дороге пыльной, простудился след.
Слёзы заливают горькую луну,
На траве я плачу, на земле реву.
Грудь моя трясётся, словно как вулкан.
Доченька любимая, где сейчас ты там?
Вот промчались зимы, очень много лет.
По дороге скачет пара лошадей.
И выходит дочка любимая моя,
У меня невольно потекла слеза.
Руки задрожали, язык мой онемел,
Слёзы всё рожали крик в моей душе.
Протянула руки к дочке я своей,
И летят навстречу пара мне плетей.
Дочь меня ударила жестокою рукой,
Из губы моей побежала кровь.
«Ты чего, холопка, руками здесь трясёшь?
Ты чего, холопка, губами тут трясёшь?
Видишь, пред тобою стоит тут госпожа!
Чего качаешь головою, рассечена губа!»
Руки опустились у меня тогда.
«Слушая я вас, моя вы госпожа».
Сердце матери разбито дочкою своей.
Сердце матери убито, нету снегирей.

Дети бегают в коляске, не хватает детям смазки.
Скорость им моя нужна, и даю им всем ремня!

Осень золотистая роняет всё слёзы,
С деревьев слетают жёлтые розы.
Падают, падают, листвою шурша.
Холодно мне, плачет душа.
Ушёл мой любимый, роняя тоску.
Любимый, любимый, без тебя пропаду.
Плачу я солёной слезой.
Милый, хороший, вернись ты домой.
Нет без тебя счастья тут мне.
Нет мне счастья на этой земле.

Ты разводишь ножками, словно манекен.
Так тебе и хочется сунуть свой горячий член.
Заберезжишь, замлеешь, раскроешь паруса,
И сидит на рее жёлтая пчела.
Повздыхаешь с воплем в час ты свой любви,
Только после этой ночи меня ты не зови.

Пули рвутся и снаряды, и летит тут русский мат.
В той траншее позабыли раненых войной солдат.
Кто лежит ещё в носилках, с брюхом с пулей в голове,
Кто сидит ещё в опилках и с осколком на плече,
Кто сидит ещё безногий и без левою руки,
Кто кричит: «Верните ноги иль хотя бы полруки!»
Запах крови раздаётся из траншеи той сырой.
Может, кто-то отзовётся и подаст свой голос речевой.
Но чеченцы наступают, окружили тех солдат,
И безрукий поднимает свой железный автомат.
А безногий берёт гранату, и вынимает он чеку,
Из траншеи её бросает — попаду не попаду.
А сестрёнка молодая звонит только в автомат.
Ну до чего она худая, ей бы в руки талисман!
В рупор только раздаётся: «Вы спасёте свою жизнь».
«Вы отсюда уберётесь?» И вставляю магазин.
Окружили плотно стаей, не прорвать теперь кольца,
В воздухе ещё летают пули из горячего свинца.
Не дадимся им живыми, бьёт морзянка по волне.
И летят откуда-то с неба бомбы, пули и свинец.
Всё разрушили подчистую, даже пальца не отыскать.
И старушку молодую гладит прозрачная слеза.
Похоронки читают мамы, жёны сединою беленят.
Как же жить теперь тут мамам,
если рядом нет любимых тех ребят?
И сестрёнку молодую, её вовсе не нашли.
Палка в голове у ней стояла, у мечети выпускали ей кишки.
Бьют куранты на Спасской башне, Родина уже забыла их.
Матери сидят военных в касках, сыновей ждут они с войны.

Судьбу мы не выбираем, участь приходит сама.
И порой со слезами её мы стираем, когда её ждём у окна.
Когда повторяешь ошибки, надеешься, всё это пройдёт.
И делаешь новые ошибки, и боль за сделанные ошибки,
тебя она только гнетёт.
Люди, не делайте в своей жизни ошибки,
не повторяйте чужую судьбу.
За сделанные ошибки мы только топим свою лишь судьбу.
Достаточно чужих нам ошибок, так давайте учиться на них.
И чтоб не делать нам больше ошибок,
Давайте свою судьбу положим в тайник.

Лифчик, лифчик, золотые пряжки.
Ах, какие ноги у моей Наташки!
Поднимаю ноги я до плеч своих
И целую ноги, словно воробей.
Каждую родинку люблю я целовать,
Каждый волосок люблю я обнимать.
И раскроется нега, прядь её волос,
И вхожу я в неё словно колосок.
Разбросаю зёрна я своей любви.
Любимая Наташка, меня снова на ночь пригласи.

Когда живёшь, мечтаешь о суженой своей.
И порой летаешь, когда ты рядом с ней.
Любимых выбираем мы не по зубам,
А просто выбираем сердцем и даже по мозгам.
Сердцем выбираешь — будешь рядом с ней,
Будешь с нею рядом, словно воробей.
Защебечет сердце, песни будет петь,
Из твоего сердца песня польётся словно трель.
Мозгами выбираешь — сердце холодит,
И любовь твоя не будет песню голосить.
И сердце будет камнем, холодная любовь,
И закроешь ставни, не вскипит любовь.
Вы любите сердцем и своей душой,
Голос у вас будет просто золотой.
Вы растопите любую девичью мечту,
Да за любовь такую она вам скажет: «Дочку тебе рожу».
Не могу вам давать советы. Каждый решает сам,
И не рвите сердце даже пополам.

Фанфары громкие трубят, в ауле дети тихо спят.
И спит девчонка Шагане, она приснилась ночью мне
С большою чёрною косой и с раскрытой белой паранджой.
Глаза у ней как два уголька, большими звёздами горят.
Коса свисала до пупа, и пирсинг был возле пупка.
Она смотрела мне в глаза, и на лбу у ней звезда.
Она сверкала и сияла, и искры сыпались из глаз.
И Шагане тогда сказала: «Ты укради меня у моего отца.
Палаты строго охраняют, и часовой всегда не спит,
Но частенько забывают ключ от моей двери положить в тайник.
Ключом ты этим дверь откроешь, дверь заветную свою,
И дверь когда ко мне откроешь, и я за тобою тогда пойду».
Вот ночь настала, и меняла менял туманы и считал.
Нога моя на ковёр ступала, пока меняла туманы всё считал.
И вот она, заветная калитка, и вот она, потайная дверь.
И вставляю ключ в калитку и открываю потайную дверь.
Передо мной стояла Шахерезада, я Шаганэ не мог узнать.
Такую дочку у менялы хочу я у него украсть.
Кругом ковры одни стелились, в саду павлины ходили босиком,
На минарете имам с муллой молились,
и лошади нас ждали за углом.
Мы поскакали с нею за любовью,
нас было ветром даже не догнать.
Меняла посыпал свою голову он солью,
меняла слуг давай карать.
Мы занимались с ней любовью, её руки обвивали грудь мою.
И звёзды сверкают только ночью,
и не могли мы с ней никак уснуть.
Кричал я в поле золотистом: «Шагане ты, моя Шагане!»
И голос у неё такой бархатный,
лучистый, она дарила ласки ночью мне.
Мы с ней отправились на запад,
и на востоке нас было не сыскать.
Когда меняла дороги посыпал солью,
нас с Шагане было не догнать.

Отращу себе я жопу больше головы.
Мне б в такую жопу вставить бы мозги.
Будет жопа с головою, с мозгами на ушах.
Будет жопа с головою даже на плечах.
Буду думать я мозгами, жопа в голове.
И своими я руками жопу утоплю в говне.
Нету больше жопы и её говна,
И осталось мне от жопы чуточку ума.

Я спросил сегодня у менялы: «За туман сколько дашь рублей?
За глаза прекрасной Лейлы, что невозможно глаз отвесть?
А за губы прекрасной Лейлы, которые слаще, чем пирог?
И за взгляд прекрасной Лейлы, что вонзает в сердце нож?
А за бюст прекрасной Лейлы,
Которые как две вершины голые стоят?
За живот прекрасной Лейлы, там две ложбинки голые лежат?
А за чрево её внеземное, где соболь ей оставил чёрный ворс?
За кольцо её золотое, которое ей сейчас принёс?»
И меняла мне ответил: «Женщин не продавай, не покупай.
И только лишь твоя измена делает им боль, как сломанный сарай»

Паруса, паруса, а на рее одна доска.
И висит ещё верёвка, ползает божия коровка.
А под мачтой большой струг, матросы бегают, снуют,
Подымают паруса, и качается доска.
А верёвка всё петлит, ты верёвку затяни.
Рви ты зуб тогда другой, но оставь мне золотой.

Утро моё золотое, падает белая прядь.
Хочется вместе с тобою в роскошное сено упасть,
Измять сеновал любовью, и чтоб завидовал клевер лесной,
И чтоб любовь была наша топью, и мы утопали с тобой.
В сене валяться с тобою, буду мять твою белую прядь
И тебя я ласкать буду как морскую волнистую гладь.
Захлебнёшься в моей ты ласке, сено будет мягким ковром,
И будешь ты словно в сказке, покрыта вся серебром.

Шумят надо мною берёзы, кричат надо мной журавли.
Сердце рвут у берёзы из-за горячей страстной любви.
Влюбилась берёза в мальчишку, семнадцать годов ему.
Ему бы держать бы книжку, да холодно ему одному.
Встретил берёзку однажды в парке под бледной луной,
Стал заикаться он дважды, луч фонаря горит золотой.
Подошёл к ней, бледнея, от волнения дар речи потерял,
И сказал ей: «Берёзка, вас я хочу поцеловать».
И берёзка вся зарделась, покраснела, как осенний лист.
И луна их любовь осветила под соловьиный весёлый свист.
Встречались они долго, звёзды дарили им свет.
Отец берёзы сказал очень строго: «Сегодня держал я совет.
Выдаём тебя замуж за дряхлого старичка.
Будешь словно пава, забудь молодца».
Берёзка разрыдалась, сердце и душу ей рвут:
«Я ему поклялась». Кольца уже несут.
Вот стоит разбитая старая кровать,
и невеста молодая стоит у алтаря,
Всё скрипит в кровати, пружины и хомут,
невесту молодую слёзы только жгут.
И стоит мальчишка, слёзы на глазах,
пишется картина, слёзы на губах.
И подходит батюшка, кадилом всё трясёт.
Бедная берёзка, падает слеза.
Бедный ты мальчишка, держит нож рука.
Побежали слёзы у матери его, сжались только скулы у отца его.
Схоронили сына с кровавою слезой,
ходит на могилу берёзка уж седой,
Вспоминает годы юных прошлых лет,
и остался в сердце юный тот корнет.

Люблю я раннее утро, когда роса ещё спит на траве,
Когда дымка тумана тихо ползёт по реке.
Чуть ветер забрезжит, солнце тихо встаёт.
Соловей с раннего утра песни только поёт.
Глухари в лесу токуют, поднимают росу с земли,
Голуби дико воркуют, хотят вырваться они из петли.
Заяц, бедолага, сидит в капкане давно.
Хмурится бумага, дождь замочил её.
Хочу я утром влюбляться и мять всегда женскую грудь.
Вот только не надо смеяться,
Мне медведь откусил большой зуб.

Мой друг, как вас давно не видел, как вас давно я не целовал.
И надо было лишь предвидеть,
когда на вокзале в поезд вас сажал.
Вы обещали ко мне вернуться, когда снег растает на земле.
Но стоило мне только заикнуться, и вы сказали:
«Не ждите меня к весне.
Приеду я, когда настанет утро, погода погаснет алая заря,
И в небе звёздочки заблещут и будут гореть они до ноября.
Вы только ждите, друг вы мой сердечный,
И скорый поезд к вам меня уже везёт.
И будет день тогда чудесный,
когда скорый поезд меня к вам привезёт.
И к вам взбегу по парапету,
и шелест платья постучится в вашу дверь.
И будет водка литься по лафету, и вам захочется меня раздеть.
Поверьте, друг, не буду я ломаться,
с себя я сброшу все свои портки,
Чтоб от любви с вами отказаться, я не такая, друг, я не эгоист.
Хочу я вас помять своею грудью
и локоны свои бросить вам на грудь,
И звёздой ночью втихомолку
вам прошепчу: “О боже, как же я вас люблю!”
Так ждите, друг мой, я приеду, приеду прямо к ноябрю,
И когда вас на вокзале встречу,
я вам скажу: “О боже, как я вас люблю!”»

Нежный трепет ваших пальцев и рук ваших нежное касанье,
Сиянье ресничек ваших глаз, и нежный взгляд твоих сиянье.
Я прикасаюсь к тебе сердцем, моя душа — она вся дрожит.
Хочу сказать: «Душой и сердцем хочу тебя одну любить
И передать свой нежный трепет не только рук, но и ещё глаз,
И передать тот нежный трепет,
сказать, что я люблю так сильно вас».
Своим вздохом, своим томленьем хочу я вас заворожить.
У вас не будет ни чуточки сомненья, что я вас одну хочу любить.
Я прикасаюсь к вам снова, снова моё сердце взорвётся от любви.
Так будьте вы моей женою, и утром с чашкой кофе разбуди.

Трепещет солнце над пустыней и жарит жареный песок.
Тащится по той жареной пустыне караван, идущий на восток.
В том караване золото, брильянты,
оружие из стали и самотканые ковры,
И есть наложница из Ферганы.
Красавица Лейла была так красива,
своею красотой затмевала весь белый свет,
И в своём сердце она нашла любимого мужчину
по имени Жардет.
Но караван шёл по жареной пустыне,
под паранджой не видно было слёз,
И слёзы Лейлины молились, чтобы Жардет её увёз.
Вот вечер наступает, и караван делает привал.
Молитва с Аллахом приступает, и воду пьёт весь караван.
Горят костры, молитва тешит, под паранджой Лейла всё сидит,
А за барханом злой и грозный Жардет, с кинжалом он лежит.
А караульный только дремлет, костёр греет его сон.
Жардет это заприметил и пополз прямо на костёр.
Кинжал вошёл в грудь как по маслу, удар настолько был силён,
И если бы кинжалу дать бы смазку,
то он насквозь бы труп прошёл.
Костёр от удара затрепыхался, а караульный слова не сказал,
Он у костра так и оставался уже недвижимым лежать.
Жардет подполз к любимой Лейле, тихонечко тронул паранджу,
Сказал своей любимой Лейле: «Любимая, тебя я украду».
Ей глаза сверкали блеском, в них был огонь и много слёз.
И вот костёр взорвался с треском, Жардет на руках её понёс.
И лошади тихонечко заржали, почуяв запах жеребца,
И от этого ржанья персы повставали,
увидев Лейлу, а также молодца.
Мгновенно началася схватка, кинжал Жардета летал по головам,
Но прилетела тут ракета, стрела вонзилась в голову,
словно талисман.
И он упал, сверкая сталью, глаза сверкали, как огонь,
И слёзы Лейлины упали Жардету прямо на ладонь.
Шёл караван, солнце поднималось,
стервятники кружили над песком.
На этом месте остался Жардет с воткнутой стрелой.
А рядом лежало бездыханное тело,
в груди у Лейлы торчал кинжал.
И только смерть их не разлучала, от этой боли в сердце я стонал.

Песок раскалённой лавы струится тихо по песку.
Джигит давно обезглавлен, и почему, я вам расскажу.
Влюбился он в красавицу Диану, во всём ауле краше не было её.
И приходил к ней он ночью и говорил: «Диана, я тебя люблю».
Диана, мерзкое созданье, она не знала, что такое любовь,
Она везде всегда искала в чём-нибудь всегда подвох.
Джигит Кардан в любви ей признавался
и каждую ночь под окнами у ней вздыхал,
Но вот что после оказалось, лучше об этом не вспоминать.
Диана, мерзкое созданье, ночью позвала его к себе,
Дала выпить ему отраву и после этого дала себя раздеть.
Поиздевавшись над его любовью, она закричала что есть сил,
И после этого Кардан умывался кровью — отец её его судил.
Отрезал яйца и уши, кровавый член засунул в рот
И потроха выпустил из тела, и умывался кровью чёрный крот.
А на площади всенародно голову ему срубил.
Так и кончилась его жизнь бездыханно.
И дождь моросящий слёзы лил.

Нежный трепет ваших пальц и рук ваших нежное касанье,
Сияние ресничек ваших глаз и нежный взгляд вашего сиянье.
Хочу я ваши руки целовать, в любви большой вам изъясняться,
И чтоб касаться ваших глаз, глазами с вами целоваться.
Хочу любить я вас всегда, в любви всегда вам признаваться,
И чтоб касаться ваших глаз, руками с вами целоваться.
Так полюбите вы меня и не бросайте вы на муки.
Не позабудьте вы меня, Валерий Брошь, целую ваши руки.

Среди барханов и пустыни тащился дервиш с котомкой на плече.
Он шёл один, и лишь в пустыне рос кустарник саксаул.
Верблюжья колючка ноги обвивала, она цеплялась за его халат,
И неохотно расставалась и отпускала дырявый его халат.
Вот ночью сумерки спустились, и впереди зацвёл аул,
И жители аула все молились. А дервиш наш, такой он плут,
Он помолился вместе с ними и коврик на коленях
подобрал к себе.
И жители аула у него просили:
«Расскажи ты правду о своей судьбе».
И дервиш наш начал повествование,
не забывая плов их пожирать,
К лепёшке проявил он сострадание, за обе щёки её он уминал.
И, насытившись ихним угощеньем, пойти ко сну он пожелал,
И, помолившись с большим энтузиазмом и стремленьем,
наш дервиш на сон уж отбывал.
Встав рано утром, себя он не забыл и, прихватив с собою утро,
Стащил у них один шашлык.
С халатом он своим расстался,
он поменялся с богатеньким раджой,
А после громко он смеялся: «Халат-то мой совсем худой!»
Он шёл навстречу утру, аул тот забывал,
Палящим солнцем время торопя,
И лишь когда халат снимал, смеялся громко, как змея.

Вот лежит под солнцем чёрная змея.
Вылезла на солнце, греет кость она.
Не согреет душу чёрная змея,
Слишком много яда в ней и ещё говна.
Не пригрейте суку, чёрную змею,
Если ты пригреешь, пустишь ты слезу.

Как там у Пушкина?
Я памятник воздвиг себе нерукотворный,
к нему не зарастёт народная тропа.
А у меня будет так:

Я памятник воздвиг себе нерукотворный,
не из мрамора, а из стихов своих.
И будет памятник стоять не безмолвный,
будет лежать на стихах моих страниц.
И мой народ, стихи мои читая,
когда-нибудь вспомнит обо мне,
И со мной, у памятника мечтая,
пройдётся по моей судьбе.
Так пусть народ мой побольше их читает.
И пусть побольше меня он узнаёт,
Ну а когда меня не станет,
так пусть народ меня мой воспоёт.

Ворона сидит на заборе, падает белый снег.
Рядом бежит собака, и топчет она белый след.
Слёзы остаются на теле и даже в душе моей.
Когда кроют тебя матом,
Так и хочется суку чем-то огреть.
Огреть чем-то тяжёлым, как прошлогодний снег,
И не быть таким ранимым, чтоб от боли шёл только смех.

Летят тополиные перья, покрыли землю они серебром.
Летят тополиные перья, покрыли землю мохнатым ковром.
Бежит по ковру мальчишка, перья сдувает с земли,
Бежит за ним машинка, пух подлетает с земли.
Тополь разбросал свои перья, окутал землю мохнатым ковром,
А мне хочется как раньше, как в детстве,
чтоб мама укрыла тёплым платком.

Жёлтое платье в саду всё мелькает.
Жёлтые звёзды на небе мерцают.
Месяц блестит золотой. Парень девушку ждёт молодой.
Розы окутали его плоть, его стать. Может, пора на розы поссать?
Раз нету её, чего её ждать? Надо в саду ещё и посрать.
Только он сделал свои все дела, девушка его взяла и пришла.
Кучку он вовремя спрятал под листья,
только лишь запах шёл из-под листьев.
Маруся сказала: «Любимый ты мой, я розы люблю,
а пахнет говном».
Мальчишка от стыда чуть не сгорел, взял на кучку ту и сел.
И теперь он ходит с грязной жопой, и отмыть никак не может.

Этот стих родился, когда меня спросили: «Ты урод?»
Меня спросили: «Ты, урод, за что получил такой урок?»
Ему ответил мягко так: «Дружище, похоже, ты мудак.
Такой вопрос ты задаёшь,
что прямо в сердце своим вопросом бьёшь».
И он ушёл, не поняв суть, а я после этого не мог уснуть.

Я очень надеюсь увидеть тебя, мой Друг!
Когда приплывает воздушный твой струг.
Цвета морской он волны, цвета морской бирюзы.
Не оставляет за собой он следы,
ко мне ты навстречу всегда приходи.
Плывёт он так тихо, даже шурша.
До чего же чиста у тебя, друг мой, душа!
Спой колыбельную мне, как я хочу подарить все цветы на земле,
Не только корзинку, но и любовь,
чтоб всегда кипела кровь в тебе.

Как трудно плечи мне расправить
и сделать мне последний вздох.
Но не смог меня никто заставить мне сделать выдох,
а значит вздох.
Как трудно мне шагать по жизни и без начала, без конца.
Но не хотел бы видеть тризны по поводу своего конца.
Я буду жить ещё на свете, поверьте, долгих много лет,
И не увидите вы тризны, и не устрою вам банкет.

Венеция, стая голубей,
Мосты над водой повешены, фонтаны бьют над ней.
Мосты лишь разводные реку стерегут,
Набережные гранитные воду всё грызут.
Вот шпиль Адмиралтейский, небо он проткнул,
А вот проспект тут Невский, ночью он уснул.
На Эрмитаже статуи выводят хоровод,
Они даже мраморные и смотрят на Восток.
Аврора тут уснула, ждёт, когда взойдёт заря.
Ночью она пальнула, сбросив якоря.
Собор Казанский дремлет у Спаса-на-Крови,
И он ещё приметил яркие огни.
Утро просыпается над городом моим,
И солнце улыбается, и гаснут фонари.

Мои чувства к тебе не остыли, они всё так же, как прежде, горят.
И поверь, они не уснули, и всё так же,
как прежде, тебя лишь хотят.
Ты приедь ко мне, дорогая, и ты узнаешь, как тебя я люблю.
По тебе всегда я страдаю, и тебя одну лишь хочу.
Ты приедь, когда звёзды мерцают,
Когда на Неве ещё спят корабли,
И ты увидишь, как глаза мои засияют
От моей яркой и нежной любви.
Припаду своими губами к прядям твоих нежных волос
И тебя своими руками целовать тебя буду до слёз.
Твоё красное атласное платье, расцелую его до колен.
И в мире нет такого счастья, когда попадаешь в твой плен.
Приезжай ко мне, дорогая, окунись в моё лоно любви.
Я люблю тебя, дорогая, и мечтою своей меня назови.

Русский флаг стоит на башне, крепость наша не сдалась.
Ядра рвут её на части, но мы оставались там стоять.
Вот редуты поредели, япошки делают обстрел,
С башни мы на них глядели, японцы делали расстрел.
Ребята наши там лежали,
Кто с ядром, кто со свинцовой пулей в голове,
Их не увидят больше мамы, даже утром на заре.
Похоронки не увидят, дескать, мол, погиб солдат,
И отчизну защищая, зарыдает горько мать.
Так бывает в нашей жизни, сгинул — и не достать тебя слезой.
Но ты родину не покинул, а защищал ты как герой.
Про Цусиму всё мы знаем и про отважный Порт-Артур,
Но единственное нам недорассказали,
Как погибал наш Порт-Артур.

Хочу я видеть ваше тело на зорьке, утренней росе.
И чтоб оно на меня всегда глядело, не только в поле, но и во сне.
Хочу помять я грудь лесную и бёдра ваши на сосне,
И губы ваши я целую, и утопаю я в копне.
Я ваши волосы распускаю, они плывут куда-то вниз,
И тело я своё опускаю, где из лобка идёт весёлый свист.
Губами к нему я прикасаюсь, ваш томный вздох ещё дрожит,
И с вами я тогда сплетаюсь, и клевер в голове у вас только лежит.
Мы разбросаем сено с вами, и мы не сможем его собрать,
И мы своими голосами ещё сильней начнём стонать.
Разбудим утреннее солнце, восход заката и росу,
И на заре я вам откроюсь и скажу: «О боже, как же я вас люблю!»

Твои волосы вьются о прядь моих золотых волос.
И стоит мне к тебе прикоснуться, как по коже моей пойдёт мороз.
Мурашки так и бегают, хотят к тебе перебежать,
А я глазами бегаю, хочу с тобой полежать.
Уснуть на сеновале, где сено только лежит,
И чтобы мы с тобой целовались, и мышь где-то рядом пищит.
Хочу окунуться я в негу, в негу твоих волос,
С тобой поваляться на сене, на ржаных и пшеничных колос.
Окутать тебя любовью и страстью сердечных мук,
Но не могу я ночью опять без тебя уснуть.

Ветер, ветер, что ты ветку клонишь? Слёзы девичьи текут.
У рябины друг уходит, сердце с болью только жмут.
Он ушёл, простив себе измену, не думая даже наперёд,
Да за такую его измену нужно ему вырвать его красный плод.
Но рябине от этого не легче. Он ушёл, её он позабыл.
Он ей, сука, душу искалечил, и от боли даже волк и тот завыл.
Мужики! Не делайте вы больно, не причиняйте вы сердечных мук,
А то когда-нибудь вам сделают так больно,
Что не сможете ночью вы заснуть.

Я бегу, а смерть за мною скользит, сука, по пятам.
Не поменяться мне судьбою, свою судьбу я не отдам.
Мой путь нелёгок, вы поверьте, в нём нет даже сладкого вина,
И не дают денег мне в конверте, кричат:
«Испей свою судьбу до дна».
Свою судьбу пройду до миллиметра и не оставлю капли вам,
И не оставлю вам даже сантиметра.
Пойду нажрусь, и даже в хлам.

Письмо к женщине
Вы говорили: «Нам пора расстаться»,
Что вам наскучила моя шальная жизнь.
И не хотите со мной вы целоваться,
И даже не хотите со мной дружить.
Что вас измучила моя водка в ресторане,
Что вас измучила моя хмельная жизнь,
Но я могу поклясться вам даже на Коране,
Что я вас продолжаю сильно так любить.
Я в ресторане устраивал попойки
И в водке топил свою печаль,
И оказался я на дне помойки,
И вас повсюду я всегда искал.
Поверьте мне, я вылезу из помойки,
И будет на мне шикарный фрак,
И вы окажетесь на койке и скажете, какой же я всё-таки дурак.
Но я не буду ловить вас в сети, не буду опутывать любовью вас,
И вы останетесь в корсете, и не сниму я платья с вас.
Я захочу, чтоб вы ко мне так приставали,
И чтоб захотелось вам меня раздеть,
И предложили мне на сеновале вас поближе разглядеть.
Но я разглядывать не буду, я молча и тихонечко уйду
И буду ждать, когда вы мне предложите руку
И горько пустите солёную слезу.
И вот тогда упаду к вам на колени и буду ваши ноги целовать,
Просить прощенья на коленях и вас об этом даже буду умолять.
Тогда я перед вами расстелюся, и буду вас об этом я просить,
Что я люблю вас, в этом я клянуся, можете хоть у кого спросить.
И вот сижу я с налитою водкой,
И горькая слеза течёт лишь по щеке.
Я знаю, я вам не нужен, и от этого боль топлю в вине.
Я знаю, вас другой там тешит, хороший, умный муж.
И раны мои лишь водка лечит, какой тяжёлый у жизни груз.
Когда-нибудь вы вспомните об этом,
И будете горько вспоминать.
Я вас люблю, так дайте руку, чтоб моё сердце не могло страдать.
Но вы не пишете и руку не даёте, и не даёте себя вы поцеловать.
И лишь в одном себе вы признаётесь:
Валерий Брошь готов вас любить и даже жизнь за вас отдать!

Я шёл по жизни той суровой, и ветер в спину подгонял.
И холод пальцев окоченевших, в трубе всё ветер завывал.
В мороз трескучий сердце мёрзнет, душа замёрзла уж давно,
И белый снег — он только стонет, и кружит снег веретено.
Иду по снегу, пальцы мёрзнут, мороз трескучий всё трещит.
В мороз мне в этот не замёрзнуть, в мороз моё сердце всё стучит.
И пусть бураны с вьюгой злеют, мороз сильнее всё трещит.
Я от жизни этой не заблею, и слеза моя не побежит.

Вы копите деньги? И на что?
Да вас за эти копейки нужно положить только в белый гроб.
С собой вы туда не возьмёте и даже котлету из них не свернёте,
Не сварите суп и даже омлет, не купите даже себе пистолет.
И даже не понюхаете, а только смерд свой разнюхаете.
Чтоб положить вас в цветной гроб, нужно,
чтоб вы были чёрным кротом,
Чтобы можно было вас различить, где гроб,
а где ты там лежишь.
А то сольётесь с гробом в кучу, и кинут в печку, словно кучку,
А там точно не разберут, где пепел, а где там труп.
И вот вас на кладбище несут.
И сбросят вас в помойную яму, как чёрного крота.
Да я за такую яму сожрал бы на обороте белого орла.
Яма вышла-то в копейку, венков не сосчитать.
За судьбу-злодейку готов я матом всех проклясть.
Не коплю я денег, я на белый гроб,
И не рублю я деньги даже на чёрный гроб.

Я люблю наше русское поле, люблю заливные луга,
И эта русская доля — заливается водкой душа.
Не найдёшь ты правды в России, а за правду кандалы тебя ждут.
И пошёл я гулять по России, там, где меня уж не ждут.
Захожу я в дом в деревне и спрашиваю: «Как живёте вы там?»
А мне отвечают: «Мы не в ответе, хочется погулять по садам.
Сам понимаешь, откроешь слово, на каторгу тебя сошлют.
Да ещё померла корова, так после этого в деревне тебя заклюют».
Боятся русского слова, боятся рот свой открыть.
Да на хрен эта корова, если рот нельзя там раскрыть!
За правду всегда становлюсь я и правду всем говорю,
За правду всегда я бьюся, за правду морду всем бью.
Душа моя теплится в теле, водкой заливаю уют.
Они меня в моём теле, суки, никогда не склюют.
Я буду гулять по России и буду глаза раскрывать.
Только у нас в России правды никогда не сыскать.

Реет русский флаг над миром, показывая силу и мощь свою.
И не выбран он ещё кумиром, но я отдам жизнь за страну свою.
Пусть страна моя лишь только богатеет,
Набирает силу и мощь свою.
И пусть страна моя лишь только не стареет,
И свободную я её люблю.

Готов в любви к вам изъясняться
Хоть всю оставшуюся мне жизнь.
Хочу я с вами целоваться и вас одну всегда любить.
Хочу губами вас касаться и ваши руки целовать.
Хочу всегда вам признаваться и ваши ноги обнимать.
Хочу у вас в ногах валяться, и чтоб вы ласкали мой нежный рот.
Хочу всегда я в вас влюбляться и быть всегда у ваших ног.
Вы прикоснитесь ко мне губами, своею нежною рукой,
И вы тогда поймёте сами, что вам не нужен ключик золотой.
Я вам сам открою сердце и потайную в него дверь,
И вы увидите в моём сердце ноги своей простывший след.
Так поцелуйте вы меня своим горячим поцелуем
И обнимите вы меня не как холодную статую.
Обнявшись, за руки вдвоём пойдём по жизни с вами смело,
И вместе с вами мы споём, споём мы с вами тарантеллу.

Как я люблю женские груди, губами их целовать!
Они словно голуби, будто воркуют,
так и хочется губами их обнять.
Целовать каждую родинку на нежной коже твоей,
Целовать каждый сосочек на каждой груди твоей
Обнажи свои нежные груди, приложи их к губам моим.
Моя нежность тебя не осудит, а только будет сильнее любить.

Чик-чирик, чик-чирик, загорелся магазин.
Полыхает он огнём, баба там кричит в окно.
Пусть горит, свинья такая, пламя дышит из-под сарая.
Бабу хочет он обжечь и на утро её съесть.
Любит жареное он мясо, кость торчит из-под сарая.
Не доел одну свинью, я ту костяшку погрызу.
Сахаристая, однако, мяса, однако, маловато.
Буду ждать бабёнку ту и пожару помогу.

Мне облик нежный твой знаком, его я вижу везде, повсюду.
Хоть ты и ходишь в храм тайком, но за тебя молиться буду.
Слезами буду я просить Христа, распятого народом,
И буду я его молить молебным дрогнувшимся стоном.
Пусть для тебя он раскроет свои ладони
И тебе подарит свой нательный крест.
И от тяжести его ты не застонешь,
А будет только твой задорный, весёлый смех.
Неси ты крест ты свой по жизни,
И пусть не будет в тягость он.
Мне не хватает тебя в моей жизни,
об этом скажет тебе сам Христос.

Гроб летит, стучит по крышам, хочет землю обоссать.
И грызутся где-то мыши, и готовы сыр они сожрать.
Удовольствия не доставлю им такого — без начинки сыр жевать.
В этот сыр «кишку» я вставлю и заставлю их глотать.