Рубрика: Женская доля (2016)

Строю домик в зоосаде, строю домик себе большой.
Как написано в Коране, только очень голубой.
Он высок и статен, на мечеть глядит
И зеркальными огнями месяц золотит.
Прочитаю я молитву, милый мой аллах,
Получу я подзатыльник в клубе «Альманах».
В клубе я молюся, а шайтан поёт,
А после засмеюся, а шайтан орёт.
Не блажи в святом ты храме, смейся втихаря,
А то будет как в Хараме, обрежут яйца у тебя.
Обрезания не надо, кончик короток.
Увеличить его надо, есть такой знаток?
Я рассказывать не буду про свой малый член,
И смеяться я не буду, но в клубе том оставлю след.

Облака кучевые по небу плывут.
Крысы безмозглые мне горло грызут.
Впились зубами, их мне не разжать,
Только осталось их челюсть сломать.
Кровь побежала с гортани моей,
Жгучая, красная, словно ручей.
Хрип издаётся, кровью смеша.
Жизнь моя — она так хороша!
Хочу я выжить, но горло грызут.
Скоро ангелы с неба вот-вот подойдут.
Рву я когтями свою грешную жизнь.
Господи боже, как хочу я любить!
Вот перегрызли последнюю нить,
И жизнь улетает, и свечка горит.

Свежий хлеб лежит на бумаге. Мне мама его замешала в печи.
И лежит ещё на бумаге мамин пряник и калачи.
Добрые мамины руки, рано пришлось им вставать.
Добрые мамины руки не знают, что такое кровать.
Знают они огород, поле, где вымя растёт у коров.
Не знают они, что такое застолье, знают они сенокос.
Огрубели мамины руки, вены выпирают из них.
Устают они не от скуки, от плохих, нехороших вестей.
То лето не уродилось, то пшеница ещё не взошла.
И мне пришлось родиться в поле, там, где гречиха цвела.
Намаялась мама со мною, в поле брала с собой,
Рогожей меня укрывала, рубила шалаш топором
И свежего сена подстлала, чтоб мягче лежалось мне.
А после со мной расставалась, не забыть нам никак о войне.
Всю войну прополз я на брюхе, от траншеи к траншее копал,
И лежал я на пузе, когда доктор пулю мне доставал.
Изрезанный пулей, осколком, с войны пришёл я домой.
Мама меня не узнала, за эти годы стал я седой.
И вот держу мамины руки, целую их, припадаю к ним.
Слёзы мамины капают. Был молодым, а стал я седым.

Звёздное небо, горят облака. С неба сорвалась моя тут звезда.
Она полетела в непросветную даль,
что даже не знаю, где её мне искать.
Может, она улетела на юг. Возьму и сяду в летящий свой струг.
Буду на нём свою звезду я искать
и сердцем своим свой путь освещать.
Пусть будет мне её не достать,
но я не устану о ней лишь мечтать.

Чудо-яблоко лежит. Кот вонючий всё пищит.
То рыгнёт, то икнёт, то пердёж его берёт.
Блохи прыгают тут рядом, от пердежа смывает их тут разом.
Вонь такая, что зло берёт. Кот вонючий шерсть жуёт.
Ловит там он паразитов, и ползёт по лапе гнида.
Хочет он её стряхнуть, сдунуть, сплюнуть и ругнуть.
Гнида цепкая попалась и взяла тут разыкалась,
И икая всё ползёт, хвост коту уже жуёт.
Наглости ей не занимать, и в глаза коту давай плевать.
Ошарашен бедный кот, от такого даже взмок.
Пот струится через силу. Как же выжить эту гниду?
Попросил он воробья: «Слушай, друг, тут есть свинья.
Ты сожри её сейчас. Гнида ползает у нас».
«Где она сейчас сидит и в каком месте, сука, бздит?»
Кот показывает на хвост, а у гниды член отрос.
Машет она своей балдою, кот икнул тут под луною.
Не прогнать ему никак эту гниду натощак.
Съел немного колбасы, отхлебал немного щи.
Кровь у него закипела, забурлила, засвистела,
И полез из жопы грех. Ох, какой же там орех!
Тот орех и смыл ту гниду, как ненужную резину.
Кот лежит и всё икает и о гниде вспоминает.

Я помню рыжую девчонку, и я кружился в танце с ней.
И приколол к груди я брошку. Она сверкала в семь огней.
Мы очень долго танцевали, до дома её долго провожал,
И у крыльца стоя, за руки держались, и её я там поцеловал.
По городу часто мы гуляли, и наглядеться друг на друга не могли,
И в парке с нею целовались, что оторваться друг от друга
не могли.
Но время шло, мы повзрослели, и дети выросли у нас,
И кружатся на карусели внуки, которые пошли от нас.
Мы часто с ней чаи гоняем и смотрим на прошедшую нашу жизнь,
За чаем часто вспоминаем, как я её на танец пригласил.

Сколько раз твердил эмиру, что есть на свете она,
прекрасная любовь.
Она подобна как вампиру, высасывает из тебя всю твою кровь.
Ты ею бредишь, торжествуя, готов бежать на край земли.
Она придёт к тебе, не минуя, предложит тебе своей любви.
И если вдруг ты не дождёшься, ты оставляй надежду ей,
Но знаю я, ты её дождёшься. Так бывает у людей.

Гуляю я по Парижу, ищу я вас везде одну.
И голос ваш везде я слышу, и на него всегда бегу.
Когда я вас уж догоняю, хочу руками вас обнять,
О боже, как вас мне тут не хватает! Хочу я вас поцеловать.
И вот я вас уж обнимаю. Извините, это не вы.
И я опять по вас страдаю. В скворечнике скворчат скворцы.
Я вышел к Эйфелевой башне, и шляпку вижу я на голове,
И с места тут же я срываюсь, плыву я к вам как на волне.
Я догоняю снова, шляпка плывёт по волнам.
На минарете службу несёт имам.
Окрикиваю шляпку, и снова это не вы.
Наверное, по реке вы плывёте, по реке с названьем Невы.
На лодке плывёте, волны стучатся о борт.
Ко мне вы не приплывёте, и за вас не поднимем мы тост.
Шляпка уплыла куда-то, среди людской волны её не догнать.
Будет с кем-то когда-то зорьку ночную встречать.
Будут в воде отражаться звёзды, падающие вниз.
А я хочу вам улыбаться и не ждать,
когда солнце зайдёт за карниз.
Приплывите ко мне с весною, чтобы сердце запело в груди,
И чтоб даже зимою запели нам с тобой соловьи.
По Сене кораблик гуляет, волна догоняет корму,
Волна волну догоняет, к тётке сейчас я зайду.
Тётка наливает мне чаю, и подают мне французский коньяк,
И от выпитого коньяка я зеваю, и мне захотелося спать.
Тётка подложила подушку: «Поспи, — говорит, — чуток».
И нитку вдела в игольчатое ушко, и стала вышивать платок.
Когда дремал, я услышал: депеша пришла от неё,
И в письме я услышал, что ждёте меня самого.
Я тут же собрался на поезд, вскочил в последний вагон,
И поезд меня уносит в хороший сладкий сон.

Утром поезд примчался в город над быстрой Невой,
И к вам зайти постеснялся, послал вам записку домой.
В записке той говорилось, что я как сутки уже здесь.
И мама ночью молилась, служанку попросил принести поесть.
Принесла мне тарелку супа, графинчик с водкой стоял на столе,
Потом была ещё утка, запечённая на масле в огне.
Подала расстегая к чаю, варенья ещё принесла,
И чаем запиваю варенье, которое она подала.
Звонил колокольчик в парадной. Кого там ещё принесло!
А мне говорят: «Там дама. Она вас давно уже ждёт».
Ложка упала со стула, коту на хвост наступил,
У лошади порвалась подпруга, ямщик её материл.
Я вышел из оцепенения. О боже, она пришла!
От такого томного томления у меня побежала слеза.
Выбежал я в парадную, там, где стояла она,
С улыбкою странною, у меня сияли глаза.
Губами припал к её ладоням и жадно их целовал.
От её томного стона я только сильней застонал.
«Мы так долго будем в парадной друг на друга глядеть.
Не лучше ли нам с вами где-нибудь присесть».
Я извинялся дико и руки её целовал,
И опустился на колени, и ноги её обнимал.
Она опустилась так же и сказала: «Вас я люблю».
И ей ответил: «Я вас так безумно люблю!
Выходите за меня замуж. Будьте моей женой.
Я буду вашей защитой, я буду вашей стеной».
Она улыбалась грустно, искры играли в глазах,
А потом притихла тихо, и слёзы пошли из глаз.
Она просила прощенья, что не может быть моей женой,
И в моём сердце появилось давление, и слёзы пошли рекой.
«Но почему? Мы же любим, мы любим друг друга давно!
Моё сердце рвётся на части, и режут его как стекло».
Слёзы мои дребезжали, бежали они по стеклу,
И долго они верещали, из стекла выжимали слезу.
«Но почему, мне ответьте?» Слёзы бежали из глаз.
«Вы же писали в конверте, что нужен вам иконостас». —
«Не плачьте, любимый, не плачьте, мой дорогой.
Сердце вы мне рвёте. Рвёте своею слезой.
Не могу быть я вашей супругой, как ни хотелось бы мне.
Могу быть только вашей подругой, так угодно судьбе.
Меня замуж отдали за дряхлого старика.
В церкви нас повенчали, и рыдала любимая мать». —
«Но почему вы в письме мне ничего не писали?
Я бы смог вас спасти.
И только сейчас мне и сказали, и я не могу вас женой увезти.
Давайте хоть иногда встречаться в парке, в Летнем саду.
Туда непременно к вам на встречу приду». —
«С вами я буду встречаться, любимый мой, дорогой.
Не представляете, как я хочу вами наслаждаться!»
И не хочу я женщины другой.
С нею мы долго встречались. Муж её околел.
И с нею мы повенчались, но я уже поседел.

Мой любимый господин. Я знаю, вы сейчас один.
И вы сидите, ждёте у окна, когда придёт любимая жена.
А я всё не еду, жду, когда подадут карету,
Когда приказчик скажет мне, что подали тройку лошадей.
Я так хочу к вам прижаться, и на лице своём увидеть бороду твою,
И с вами так нежно целоваться, и сказать вам:
«Боже, как же я вас люблю!»
Но вы сидите одиноко. Портьера жмётся близко к вам.
В кустах растёт ещё осока, расселись птицы по лесам.
В углу лампада догорает, её свет падает на образа.
И свечи в канделябре погасают, в небе блещет горькая луна.
Звёзды рассыпались по небу, сова по лесу летит.
К вам обязательно приеду, любимый мой вы господин.
Зима не пускает, зараза, замела все дороги к тебе,
Кружит метель лесная, следы заметает во сне.
У нас тут морозы, бураны, пурга кружит у ног,
Натянуты канаты, чтоб в поле не унесло большой стог.
Снег лежит, серебрится, луна вам смотрит в окно.
Хочу вам ночью присниться, вам большою звездой.
Хочу озарить всё ваше небо и осветить весь ваш жизненный путь.
Ну, подайте скорее карету! Любимый мой, к тебе я лечу!

Снег кружился, ложился и падал, в небе месяц горит молодой.
Расставалась с любимым под бледной луной.
Снег заметает тропинки, дорожки, во тьме не видно ни зги.
Мне бы любви трошки. Любимый, ну, где же ты!
Снег заметает мне душу, луна любовь холодит.
В морозную студёную стужу как хочу я любви!
Любимого давно я не вижу, ушёл он ночью в пургу.
Его я больше не слышу, никто мне не скажет:
«Как тебя я люблю!»
Я разжигаю печку, в печке горит огонь.
Огонь меня не греет, и воет в трубе патефон.
Я прислоняюсь к печке, тепло идёт от неё.
Как сильно бьётся сердечко, обогрей своим ты теплом,
Обогрей меня своей любовью, сердце своё подари.
Если согреешь, то буду с тобою и вместе с тобою сгорим.

Сочилась кровь из-под кровати и шебуршанье серых крыс.
Лежало зло тут же на диване и ело запечённых серых мышь.
И с толстой шеей в подворотне и столетним брюхом на ремне,
И жизнь моя была как в водовороте, и я считал свои деньки.
Но зло куражилось надо мною и пело песни, веселясь.
И я разгребал то зло рукою, во всю глотку матерясь.
Но зло на этом не остановилось, оно вцепилось в глотку мне,
Когтями за что-то зацепилось, и крысы бегали в окне.
То зло меня одолевало, и я думал: «Всё, я упаду».
Но нутро моё всё бастовало, и говорил себе: «Я всё смогу».
Я выпрямился стоя, моя спина звучала, как струна,
И я нашёл в себе героя, как жизнь моя была бы нелегка.
И торжествуя над победой, и всем даю я свой пример.
Шагайте в бой в свой час вы смело,
и зло сметёте собственной рукой.

У церкви молилась старушка, слезою крестила свой лоб.
Серёжка проколота в ушко. В церкви лежал чей-то гроб.
Церковный хор запевает, поп машет крестом,
Старушка ему подпевает. Падает лист за окном.
Образа глядят на старушку, свечи встают в хоровод,
Ей кто-то шепчет на ушко: «Ждёт тебя, старая, тайный приплод».
Старушка перекрестилась: «Свят, боже, свят».
А после она материлась на серых выбежавших котят.
Её напугали до смерти, мышонка из жопы чуть не родила.
И стала креститься воцвести, ребёночка она ждала.
Время пролетело незаметно, вылез и тайный плод.
Кто вложил ей конфету, когда она открывала рот?

Милый друг, меня зовёте, меня зовёте вы к себе.
Но только вы ни капли не поймёте, не собираюсь гнать я лошадей.
Мы ещё друг друга нисколько не познали, не целовались,
глядя в небеса,
И только вы тогда ещё узнали, что я красива, молода,
из моего письма,
Что я хожу по парку, в Летнем саде, стихи себе читаю наизусть.
Что я была на бале-маскараде и думала, что на диване отсижусь.
Но глубоко я ошибалась, ко мне пристал молоденький корнет,
И от ужимок его весело смеялась.
На фортепьяно сыграл там он мне сонет.
Он приглашал меня на танец, и с ним я танцевала краковяк.
Своей рукой держал мне крепко палец, а танцевать он был мастак.
Потом объявили там мазурку, и польку со мной он танцевал.
Своими губами целовал мне ручку, и с меня перчатку нежно
он снимал.
И у меня к нему проснулись нежные чувства,
И он меня повёл в соломы стог.
И в стогу мы с ним так кружились, разворошив соломы стог.
Мы оба вместе обнажились, и под меня подстлал платок.
Берёзы ветки под него стелились,
в меня влюбился молодой дубок.
К моим грудям он прикасался, губами нежно целовал,
И мой сосок его касался, когда он нежно языком его лизал.
Зарю встретили мы вместе, и разбудил нас соловей,
И песня раздавалась из полесья, как будто пел сам там чародей.
Заря ласкала нежно мои груди, и он их снова страстно целовал.
По сену рассыпались мои кудри, и он от этого сильней ещё стонал.
Но время шло, пора нам расставаться, и жаворонок витает высоко.
От боли в сердце стала я смеяться, а расставаться было
мне так нелегко.
Прониклась сердцем к юному корнету, мне, почитай,
четвёртый десяток лет.
И я кричу: «Подайте мне карету!»
Как одиночество мне снова одолеть?
Вот я и в раздумьях, я в сомненьях:
получится ли что-нибудь у нас?
А вдруг у вас поднимется давленье, и не смогу продолжить
свой рассказ?
Мой милый друг, вы не пишите. Не стоит тратить время на меня.
А лучше вы к другой спешите, которая полюбит крепко вас,
Которая обнимет поцелуем и будет с нежностью
в глаза тебе глядеть,
И для тебя из недр земли золото добудет,
И вкусный обед не сможешь одолеть.
Ведь вам нужна попроще дама, без изысков и без проблем,
Которая с вами бы ела сало и кусала чёрствый хлеб.
А я избалована судьбою, отец мой бывший генерал.
И выхожу одна с тоскою, корнет зовёт на сеновал.
Уж лучше буду отдаваться корнету юному, что в сапогах,
Себе я буду признаваться, что это будет в последний раз.

Коля, пусть твоя звезда не гаснет и не погаснет никогда.
Ну а когда она загаснет, у меня побежит солена слеза.

Я долго думала, что вам ещё ответить,
Что я вам ещё могу сказать,
Какая участь мне с вами светит,
И не придётся по полю мне порхать.
Загоните меня вы в свои трущобы,
На коромысле буду воду я носить.
Ведь вы же там не живёте,
И мне придётся с вами водку пить.
И в пьяном хламе в поле вы уснёте,
И там начнёте песни голосить,
Очнувшись утром на рассвете,
Когда петух ещё заголосит.
И вы застрянете в клозете,
И куры по двору снуют.
Своим пьяным перегаром
вы будете дышать мне прямо в грудь.
Буду я в хмельном тумане
и перегаром вашим я дышать.
Такую участь вы мне предопределили,
коровам дёргать за соски.
Меня вы, друг, лучше не зовите.
Найдите там, кто ближе и родней.
На свадьбу свою меня вы позовите,
И в пьяном угаре споёт вам соловей.

Тонкая берёза в поле всё стоит.
Ветками качая, листвою шелестит.
Ветер одинокий песню ей поёт.
Что же ты, берёза, и кого ты ждёшь?
Не приедет парень, парень молодой,
Парень одинокий — он уже с другой.
И другую тешит, губами шевеля,
Выползла из щели мерзкая змея.
Он пригрел другую, сердце ей открыл,
Словно камень серый на сердце положил.
Давит камень сердце, проклятая любовь,
Этот камень весит словно сто пудов.
А девчонка — мерзкая змея,
Под другим лежит ночью втихаря,
И другого лаская тешит языком.
Эх ты, жизнь худая, да ебись она конём!

Я кормлю голубей, зерно им бросаю,
И тебе, земля, душу свою открываю.
Я люблю в тебе всё — наши песни родные,
И берёзы люблю, наши чащи лесные,
И поля люблю твои я бескрайние,
И речки твои, под кустами которые спрятаны.
Пусть земля моя, она молодится,
И горжусь я тем, что на ней мне пришлось родиться.

Только русская женщина умеет ждать
И слезою своей лицо вытирать.
Лицо изрезано морщиной, рядом нет любимого мужчины.
Ушёл на фронт воевать, родину-мать свою защищать.
Ходил он и в пекло, и в бой, грелся он в стужу с холодной водой.
Холодный дождь землю поливал, а он в сырой земле уже лежал.
Не знает мать, где похоронен сын, но ждёт, надеется:
«Сыночек, отзовись!
Я стану так же рано поутру. Сынок любимый, тебя я разбужу.
Ты только, родной мой, возвратись.
На мамин голос, сыночек, отзовись».
Шумят берёзы, плачут над ней.
Нет её сына, не дождётся вестей

Меня голод сосёт, кишка прилипла к желудку.
И ничто не спасёт от жратвы мою жирную утку.
Я зажарю её; жир стекает с груди, гузно кусаю,
ломать мне его не с руки.
И сожрал бы её, эту жирную утку, но не переварить её моему
бедному желудку.

Живу в деревне, воду носим, чурбан колю я топором,
И в свой дом всегда приносим поленья, что наколола топором.
А воду я с ручья таскаю, что за горою в две версты.
Потом бельё ещё стираю и мужу грязные носки.
Корова дойная доится, руками глажу вымя ей,
И молоко ручьём струится из-под коровы из-под моей.
Сено она жуёт зубами и топчет его в хлеву,
Своими острыми рогами сбивает муху на лету.
В свинарне запах коромыслом, и мухи чёрные жужжат.
Держу я дверь всегда открытой для маленьких молочных поросят.
Навозу столько — лопатой его не разгребёшь.
И лезет кот ещё в окошко, и я кричу: «Паскуда, а ну-ка брысь!»
Картошка в поле уродилась, навозом удобрена она.
Она так плодоносилась — шмель не слетал с её цветка.
Картошку я копаю ровно, ботвы на поле целый рой,
И детвора, картошку собирая, кладёт её в сухой мешок.
А тут сено уродилось, пора давно его косить.
А в речке тётка утопилась, по ней давай я слёзы лить.
Кошу я сено, слёзы льются от рабской жизни земляной.
И слёзы льются, они смеются. Они смеются над моей судьбой.

Я очень надеюсь увидеть тебя, Дорогой мой, единственный Друг!
Когда приеду в Москву и с любовью тебя там обниму.
Мы сядем рядком на скамейке вдвоём
И песню твою мы запоём.
Друг на друга мы будем глядеть
И руками своими друг на друга смотреть.
Просидим, мой Друг, мы с тобой до утра,
И ты встанешь и скажешь: «Расставаться пора».
Ждут тебя заботы, дела и семья.
И от слов твоих побежит у меня тут слеза.
Поцелую руки твои на прощанье.
Каких это стоит слёз и какого страданья!
У тебя не буду просить я свиданья.
Знаю я, принесёт оно мне очередное страданье.
Лучше буду я вдалеке и снова мечтать о яркой звезде.

Я еду в Москву увидеть Зарницу.
Хочу поцеловать голубую куницу.
Она шерстью играет, глаза как звёзды горят,
Глаза там на ней словно блестят.
Хочу гладить по шёрстке своею рукой.
И голос у ней такой заливной.
Поёт она как соловей.
Нет лучше, прекрасней голубки моей.
Я куницу свою в клетку её не сажаю,
А всегда её полетать отпускаю.
Пусть попоёт на весь мир.
Пусть позавидует сам мне эмир.
Такую красотку не видал он нигде,
Даже в гареме, в своей парандже.
В гареме у него классные тётки,
И покупает им ценные шмотки.
Я у куницы своей ничего не прошу,
Наоборот, только её золочу.
Я готов подарить ей весь даже мир,
Что не сможет сделать всемогущий эмир.
Для куницы своей ничего не жалею,
И любовью своей всегда её грею.
Для неё готов своё сердце даже отдать,
Чтоб она никогда не умела страдать.

Я звезду свою с неба достану,
Без тебя я жить не смогу и быстро устану.
Я хочу, чтобы ты звездою сияла,
А ночью луна тебя освещала.
И чтобы свет твой всегда отражался в воде.
И чтобы не был заперт в хрустальном ведре.
И чтоб от света твоего мог я согреться,
И от любви твоей жаркой только раздеться.
Тебе буду любовь свою отдавать
И любовью своей тебя согревать.

Гляжу на твою маленькую попку,
Так и хочется в неё воткнуть большую морковку,
Чтоб вздыхала, стонала, кричала она
И говорила мне: «Морковь хороша».
Я на тёрке потру морковку свою,
И от радости тереться тогда закричу.
Пусть тёрка та всегда лишь кончает,
А морковь моя её натирает.

Шелест платья пламенеет, парча блестит как напоказ.
И жизнь моя воспламенеет, когда увижу снова вас.
Блестит парча, атлас сверкает, когда увижу снова вас?
Моё сердце бедное страдает, когда оно не видит вас.
Вы приезжайте ко мне, хочу ваше платье целовать.
От вашей скромности быстрее хочу вас бросить в свою кровать,
Снимать ваше платье золотое, атласный лифчик на бедре,
И ваши кольца золотые, серёжки ваши на щеке.
Когда снова вас раздену, вас нежно буду целовать.
От поцелуев возбудитесь и будете сильней стонать.
В оргазме мною захлебнётесь и будете стонать, кричать.
Ногтями вы в меня вопьётесь, и я начну тогда стонать.
И лёжа мы в умиротворении, что совершили этот акт,
Не будет у вас никаких сомнений, что я люблю так сильно вас.
И вы разнежитесь любовью, и не захотите вы вставать,
И вы разнежены любовью, меня вы тащите опять в кровать.
И я вас снова с такой же силой губами ласкаю ваш прекрасный рот,
И я нахожу в себе силы, чтобы свой язык вонзить вам в рот.
И снова вы меня ногтями царапаете мой мускулистый зад,
И режу я своим языком вашу грудь частями,
Когда ласкаю ваш округлый нежный зад.
Так приезжайте вы ко мне скорее в парчовом платье,
в атласе на шнурках,
И вы станете в руках моих дрожать, и ваши руки буду целовать.
И я красиво вас раздену, с любовью, с нежностью,
И я прижмусь к вам сильно, нежно,
И упаду я на колени, и буду вас к любви склонять.

Кольца, кольца золотые, ядра чистый изумруд.
Под берёзой белой девку белую дерут.
То засунут ей иголку, то засунут сапоги,
Да я б её забросил в топку и завязал на ней шнурки.
Эту блядь пора прикончить и засунуть член ей в рот,
Только мне в ней никак не кончить. И кончаю на живот.

Люблю я твой взгляд с поволокой и твои большие глаза,
И твои русые кудри, и на плече свисает коса.
Этот взгляд настолько томный, что от взгляда у меня всё горит.
И грудь твоя словно поезд, того и гляди под откос улетит.
Я готов тобой день и ночь любоваться и даже при свете луны,
Только, Том, этой ночью ты меня к себе пригласи.

Вдохнови меня этой ночью, чтобы мог тебя целовать.
Вдохнови меня этой ночью, чтобы мог тебя я ласкать.
Чтобы мог видеть твои нежные очи и ласкать твою нежную грудь,
И от ласк моих закричишь и застонешь, что в воде поднимется муть.
Ты кричи и стони, родная, на тебя мой пыл не погас,
И свой нож в тебя я вонзая, и разрежу тебя пополам.

Ты кричишь и стонешь, а меня ты не зовёшь.
Под другим ты стонешь и ждёшь, когда он уснёт.
В небе мерцают звёзды, на улице горят фонари.
Может, ко мне вы зайдёте, придёте видеть прекрасные сны.
Я вами хочу любоваться и вас лишь только ласкать.
Когда начнёт смеркаться, приходите ко мне в кровать.
Нас звёзды с вами окружат, луна начнёт голосить.
Поверьте, я вам нужен, не только чтоб вас целовать.
Хочу с вами построить домину и русскую печь у крыльца,
И есть с вами свинину, и из неё сварить холодца.
Чтоб дети нас окружали, у ёлки вели хоровод.
В конюшне чтоб лошади ржали, и навоз убирать в огород.
И чтобы рожь у нас колосилась, и гречиха тоже цвела.
И чтоб соседка к нам напросилась, и сказала:
«Как у вас жена хороша!»
Но эти стоны, дикие вопли мне не дают уснуть.
И я роняю солёные слёзы, и мне жалко себя чуть-чуть.

В эту жопу бы вкатать золотые санки.
Только мне её не раскатать, нет такой оснастки.

Оскал зубов лязгнул так ловко, и зубы вцепились в горло мне.
И если бы не моя сноровка, конец пришёл тогда бы мне.
Волчара, сука, ходил в атаку, зубами лязгал он везде.
Схватил я в руки большую палку, его я трахнул по башке.
Волчара, сука, изловчился, вцепился, сука, в ногу мне,
И до того он наловчился, что прокусил он ногу мне.
Я закричал от боли адской, от боли было чуть не упал.
Я наступил ему на горло палкой, чтоб и он от боли зарычал.
Я долго с ним за жизнь боролся, но волк мой стал изнемогать,
На кол большой мой напоролся, и от этого стал он издыхать.
Я весь изранен и покусан, лохмотья свисают на спине.
Пришёл домой я весь искусан, а голову волчары повесил на стене.

Моя звезда сияет в небе, плывёт куда-то серебристый лунь.
Я знаю, ты есть на свете, по венам льётся чья-то ртуть.
Тебя ищу я по всему свету, не перестану я искать.
И обойду я всю планету. Вулкан будет лаву изрыгать.
И если реки даже встанут, и лес, тайга передо мной,
Тебя, родной, я всё равно достану и обойду весь шар земной.
Тебя искать я буду только. Поверь, и только лишь тебя.
И для тебя я золото добуду, об этом я тебе хочу сказать.
Я перерою все равнины, моря и реки обойду,
Я прошагаю все долины, но тебя я всё равно найду.
Моя звезда с твоею рядом,
и лунь серебристый нашёл свою звезду.
Поверь, родной, я буду рядом, тебе я тропку покажу.

Твой оскал красивый ласкает улыбку мою.
Милый, любимый, к тебе, скотина, я не приду.
Ты сделал мне больно, ты сердце ранил моё.
Любимый, я всё помню, когда ты уходил от неё,
Тот запах душистый, который пьянил тебя,
И взгляд тот лучистый, который шёл от тебя.
Локоны её тебя обнажали, и ты ласкал её грудь,
И вместе с ней вы искали любви непорочную суть.
Ей вы нашли непременно, любви непорочную суть,
Но, сука, твоя измена меня не изменила ничуть.
Я осталась такой же, как прежде, какой я раньше была,
И живу одной лишь надеждой, что она разлюбит тебя.
Вот тогда поймёшь, как бывает больно,
Когда рвётся непорочная нить,
Как будто сердце обсыпали солью,
И не знаешь, как тебе дальше жить.

Змея ползла, вонзилась в сердце, и боль кричала из души.
И на крыльце под солнцем она лежала, у этой суки не было души.
Своими словами она меня душила, и слёзы лились из стекла.
Зима меня запорошила, метель всю душу замела.
Моя душа теперь в ознобе, её колотит и трясёт,
И этой суке подколодной —
моя душа когда-нибудь ей голову снесёт.

Бросают деньги по копейке, бросают деньги по рублю.
Готов убить за злосчастные копейки, а за рубль тебя я удавлю.
Вы не копите денег много, чтоб алчность вам мою
во мне не разбудить.
И никогда их не будет много, и стоит их на смерть копить?

Пирожки, пирожки, чтобы сдохли мужики.
И не сохнут кокли, только мошки сдохли.
Я отраву в них вложила, друга ядом угостила.
И не ест он пирожки, только ходит на горшки.
И не будет есть он кокли, потому что мошки сдохли.
В общем, пришёл ему пиздец, дома ем я холодец.

Машинка колет мне тату и волосатую манду
И колет она мне и щит, и меч, и ещё летящую картечь.
Струна выводит пистолет, и лук летящий, арбалет,
Выводит женщину морскую, старушку старую седую.
На колокольне дед звонит, господь на небе с крестом стоит.
Выводит всякие она знаки, иероглифы и даже маты.
Выводит машинка всё, что захочешь ты,
и даже трёхпалые персты.

Люблю я голых женщин и их роскошный таз.
Как мне жить без наших женщин, без их роскошных
глаз!
А груди как две вершины — Эльбрус и Казбек.
Когда находишься в низине, стоит лохматый бек.
И женщину лаская своим ты языком,
Ну, а потом страдаешь горячим сладким сном.
Я женщину ставлю всегда на пьедестал
И на колени встану перед нею, об этом вам хочу сказать.

Кандалы, кандалы, только цепи звенят,
И уносит меня в сны дорогая тюрьма.
И оставил я в ней молодость свою,
Проклинаю я жизнь и тюрягу свою.
В ней прошло моё детство, когда был молодым.
С раннего детства занимался делом худым,
Лазил в квартиры, лазил в карман,
Чистил квартиры, шёл на обман.
Занимался всем, чем хотел,
И не раз за это за решёткой сидел.
Вот сижу за решёткой в золотой я тюрьме,
Хочется вылететь пробкой, я не нужен стране.
Седина моя меня беленит,
И струна моя только звенит.

Люблю я маленькие груди, губами их целовать.
Они настолько упруги, они как студень,
что хочется губами их зажать,
Ласкать языком как сливу, которая вот-вот упадёт.
Да мне бы их бы планиду, и с ними ощутить свой полёт.
Соски бы зажать зубами, чтоб набухли от ласки любви,
И своими большими руками зажать эти груди в тиски.
Хочу наслаждаться я ими и всю жизнь их целовать.
Но меня как раньше, как прежде, не пускает на улицу мать.

Голубое платье шелестит. Вальс-бостон меня кружит.
Обнимает крепким телом, что не могу я даже вздохнуть,
И партнёр мой так умело, он заводит меня в круг.
Я хожу, кружу по кругу, ноги рвутся от земли,
И плывут куда-то струги, и летают корабли.
Я танцую, вы поверьте, я танцую третий час.
И лежит письмо в конверте, что приготовила для вас.
В том письме всё говорится, что люблю так сильно вас,
Но никак не могу решиться и открыться я для вас.
То письмо когда прочтёте, я уже буду далеко,
И от этого проснётесь, и послать его вам
будет мне очень даже нелегко.

Белые локоны висят на спине, как я хочу присниться тебе.
Ночью, когда звёзды в небе горят,
когда ночью на небе блещет луна,
Когда в речке купается только вода, как без тебя она холодна.
Некому мне любовь подарить, не для кого даже звездою светить.
И некому даже путь осветить,
и некому даже голову свою на плечо положить.

Грудью ты кормишь кормящего сына,
Из соска брызжет струя молока.
По головке ты гладишь маленького сына,
И от того, что ты кормишь, набегает слеза.
Кормишь, твоя любовь причитает,
И с нежностью разглаживаешь грудь.
И сказки ты на ночь сыну читаешь,
И не можешь никак ты уснуть.
Тебя любовь к нему беспокоит,
Что от волненья захватывает грудь,
И гложет тебя одно лишь сомненье:
Может, пелёнку ему подвернуть?
Пусть твой сын спит безмятежно,
И пусть не волнует тебя твоя грусть.
Я точно так же, как прежде, буду давать тебе отдохнуть.

Тройка мчится по дороге, колокольчик всё звенит.
Этот звон такой лучистый, что под копытами блестит.
Едет свадьба молодая под весёлый перезвон,
И старушка уж седая всё молилась за углом.
Подъезжают молодые, мать несёт им свежий хлеб.
Кони всё стоят гнедые, на приступке старый дед.
Крестит их своей рукою и выводит всё кресты.
И жених с невестой молодою берёт лошадь под уздцы.
Разошлось разгулье это, уже невеста брагу пьёт тайком,
И жених ещё с соседом глушат тут же самогон.
Тут тёща со сватьей поварихой «горько» молодым кричат.
Гости, крепко все подвыпив, все по лавочкам сидят.
Их качает и болтает, как навозное говно.
Тамада тост им поднимает, гости выпили давно.
Утром встанут все с похмелья, голова трещит, как барабан.
У меня на это нет сомненья, и опохмелиться им, конечно, дам.

Сколько жоп на свете, их друг с другом не сравнить.
Полные, худые, но нам их приходится любить.
Вот идёт худая, костями всё гремит.
За жопу не подержаться, ногами семенит.
Вот идёт чуть полноватая, сиськи, писька есть,
Надо чего зажата, мне б её пригреть.
А вот идёт полноватая, павлинное перо,
Но до чего богатая, мне бы её на перо.
А вот идёт откормленная, как дикая свинья.
Для неё это горе, как сама беда.
Я помог бы такому горю, только вот беда —
У меня электрик, гад, спиздил провода.

Моя дочь с недостатком, у ней нет головы,
И не может смотреть прекрасные сны.
Всё время видит тёмную ночь.
Доченька, милая, как мне помочь?
Ношу её по всяким больницам.
Слёзы текут мои по ресничкам.
Врачи разводят руками
И говорят: «Лечите вы сами».
Но чем я дочку буду лечить?
Остаётся одно — только бога молить,
Уповать на небеса
И верить в его, в его чудеса.

Как приятно возвращаться в край любимый в свой,
Где собака Друг тебя встречает и дом любимый твой,
Где утки лазают по огородам и куры расселись по своим местам,
И дрова лежат за сараем на своих местах.
Корова мычит своим молоком, оно настолько парное,
Со свежим хлебом просто идёт.
Запах хлеба идёт по округе моей, на запах сбегается стая людей.
Лес рядом с домом стоит, стоит колосится,
по опушке бежит рыжая лисица.
А в речке в своей ловлю пескаря, щука гоняет ещё карася.
Утром смотришь на золотую зарю,
с травы я снимаю золотую росу.
А в поле когда идёт сенокос, кошу я лужайку, дом мохом оброс.
На сеновале валяюсь на сене, мечтаю о ней, приехать в карете,
Увезти любимую за синюю даль, и в доме своём её лишь искать.

Жопа наступает, высохнут цветы.
И глядят из гроба белые шнурки.
Не померкнет слава, не пройдёт любовь.
И из гроба льётся горячая, но моя любовь.

Спой, соловушка, ты мне, как раннею весной
Звёзды светят на заре прямо над окном,
Как сверкают блеском стали, звёзды яркие горят,
Как девица вся в печали, слёзы лью, они слезят.
И сидит она у речки, серый камень её гнёт.
В речку бросила колечко, никого уже не ждёт.
Милый бросил словно камень, лёд,
А народ гуляет, танцует хоровод.
Вот раздался всплеск голубой воды,
У девицы красной нет теперь звезды.