Приходит осень, краски сгорают,
Осень осенняя лист золотит.
С осенней листвой мечта улетает,
Осенью только дождь моросит.
Листвою покрыло землю и лужи,
Хрустит под ногами лист золотой.
Девушка в белом стоит у колоннады,
Мальчишка идёт к ней молодой.
Несёт он цветы, прекрасные розы,
Цвета красной зари.
Как хочется мне эти прекрасные розы
Тебе подарить — только ты позови!
Отшумела берёзовая чаща,
Отшумел берёзовый лес.
Отшумела моя жизнь молодая,
И я хожу по жизни один, как обрез.
Позабыт, позаброшен берёзой,
Той берёзой, что в стогу я лежал.
И в постели лежу теперь старой колодой,
От болезни я захворал.
Нету сил теперь мне подняться,
Нету сил, чтобы печь растопить.
Остаётся одно — помолиться
И к Господу Богу дверь отворить.
Выпал вечер на закате, ходит парень молодой.
Что же ты, моя девчонка, не стоишь сейчас со мной:
Погрустнели мои веки, и смотрю я на закат,
И с моих уже ресничек уже капает слеза.
И с ресничек я снимаю свою горькую слезу.
Как мне хочется, родная, сказать, что я тебя люблю!
Ты шепни мне только в ушко, и к тебе я прибегу,
Как зеленая лягушка к тебе я сразу прискачу.
Но луна и звезды светят, отражаются в воде,
Вечер на траву росу повесит. Одиноко что-то мне.
Ты приди ко мне, девчонка, обними меня рукой.
Поцелуй меня, девчонка, и скажи:
«Ну, здравствуй, мой».
Ограда, ограда, стоят автоматы,
Колючая проволока бежит по лицу.
Сквозь проволоку вижу —
стоят лишь солдаты,
И сквозь проволоку смотрю на зарю.
Солнца восход меня поднимает,
Часовой на вышке стоит.
Птица свободы надо мной лишь летает,
А свобода моя лишь только молчит.
Голуби воркуют над землею
И летят под облака.
Ты, пожалуйста, побудь со мною.
Ты побудь, любимая моя.
Как хочу я превратиться белой птицей
И взлететь под небеса.
Время мчится белой кобылицей,
Кружится быстрей ещё Земля.
Я взлечу быстрее ветра,
Пронесусь над голубой Землёй.
Для тебя обернусь я летом,
Чтоб ты купалась в счастье золотом.
Для тебя раздену вьюгу,
Шубу белую с неё сниму.
Побегу с тобой по лугу
И с тобой я в сено упаду.
Раскидаю твои косы,
Как заря разбрасывает прядь.
Летом кончатся покосы,
И другую буду целовать.
Что ж шумишь ты, белая роща?
Что ж ты, ветер, берёзу ты гнешь?
Я сегодня простой пропойца,
От берёзы сегодня ушёл.
Пью я водку большими глотками
И закусываю я колбасой.
Передо мной тарелка со сморчками,
И жую я хлеб за щекой.
Водка горькая, сука, лезет,
Точно так же и жизнь моя.
Та берёза мне изменила,
И теперь горечь бежит из меня.
Что ж ты, сука, под него залезла?
У него такой же стручок.
На него взяла и залезла,
Словно маленький ты паучок.
Льётся водка большими глотками,
И от натуги нервы звенят.
Той берёзке всё я прощаю,
Только слёзы мои всё шипят.
Что шумишь, рябина, ветками качая?
И с рябины красной гроздья опадают.
Ветер её качает, тонкую рябину,
Лист с неё слетает на тонкую пластинку.
Подзамёрзли гроздья, инеем покрылись,
И земля холодная льдом уже укрылась.
Тоненькой пластинкой лёд уже блестит,
Лист осенний в её рот летит.
Всё блестит, сверкает под солнечным лучом,
Только лёд не тает, а горит огнём.
Вот сидит на ветке старый воробей,
Ягоды срывает для своих детей.
Пробежалась кошка, листьями шурша,
Лезет шерсть мохнатая у старого кота.
Пробежал мальчишка, лёд под ним хрустит,
У него в штанишках всё свисток свистит.
Падают снежинки на осенний сад,
Падают снежинки как круглый виноград.
Что ты, ветер, берёзу качаешь?
На реке ты гонишь волну.
Что ты, ветер, берёзу ломаешь?
У тебя я её украду.
Пусть она меня только ласкает,
Как осиновый лист языком.
Пусть она меня умоляет,
Чтобы я её колол топором.
Буду ночью её только мучить,
Топорище свое доставать,
Разводить её нежные губы
И со страстью их целовать,
Обнимать её нежные ветки
И щекой к ним припадать,
Целовать её нежные груди
И соски губами жевать.
И от ласки набухнут груди
И застонут весенней росой.
Я берёзку свою позабуду
И завтра лягу с другой.
Все мы когда-нибудь сгинем
В тёмную бездну звёзд
И будем мёрзнуть на льдине
И нюхать запах душистых цветов.
Положат тебя в могилу
В чёрном деревянном гробу
И бросят горсть земли в могилу
И на отошедшую душу твою.
Устроят по тебе панихиду,
Поминальную тризну слезой,
Полетишь под небом высоким,
Между небом и землёй.
Пройдет срок небывалый,
Всего-то сорок дней,
И попадёшь в рай ты цветущий,
А может, в ад для плетей.
Я сегодня пьяный и напился вдрызг.
Я сегодня жадный, как сухостой камыш.
Я живу в болоте, в тине тростника,
Птицы на болоте кличут кулика.
И ещё пиявки кровь мою сосут,
Прилетели цапли, рыбу всё жуют.
Высохнет болото, где потом мне жить?
Где потом любимую буду сторожить?
Дорога, лошадь скачет,
Колёса старые скрипят.
И на дороге той избитой
Ухабы пьяные лежат.
Идёт повозка, лошадь машет
Своим ухабистым хвостом,
И в той повозке едет Маша
И бьёт по лошади кнутом.
Та лошадь давно устала
От жизни каторжной такой.
Когда-то она скакала,
Когда была очень молодой.
Но вот давно повисли плети,
И бьют её сейчас кнутом.
Сидят в повозке ещё клети,
И в них сидят куры с петухом.
Она скакала златогриво,
По гриве спускался чёрный шёлк.
Она бежала так игриво,
И на плацу оглядывался весь полк.
Теперь она стала старой клячей,
И вздох её об этом выдаёт.
И по ночам она часто плачет
И эти слёзы раздаёт.
Когда-нибудь придут за нею,
Её рогожу повесят на забор,
С копыт снимут ещё подковы,
И их положат в железный стол.
Не будет больше той лошадки,
Не будет слёз её обид,
И по чёрненькой хвостатке
Плывёт по реке слезливый блин.
Сегодня берёзку я видел,
Её обнимал, целовал.
Её теплые нежные ветки
Губами своими ласкал.
Листвой она шелестела,
Шептала, ласкала меня.
А после потом лепетала
Под весёлую песнь соловья.
Звёзды нам ночью горели,
Луна отражалась в воде,
Глаза наши с нею блестели,
Звёзды купались в реке.
А утром стало смеркаться,
Звёзды ушли в никуда.
Заря давай просыпаться,
Речка ушла в берега.
На заре мы с нею расстались,
Ветер трепал её волос лесной.
Глазами мы друг друга ласкали,
И снова мне ждать её под луной.
Кружится снег позёмкою тонкой,
Ветер хлещет по лицу.
И на льду на очень тонком
Птица плавает в пруду.
Белый снег вокруг порхает,
Засыпает белый снег.
Белый снег совсем не тает,
Попадая в снежный плен.
А зима кружится рядом,
Дед Мороз клюкой стучит.
Снегири сидят на ветке,
И сорока всё скворчит.
Вышел заяц на опушку леса,
Белый снег покрыл всё серебром.
И ворона, мимо пролетая,
Любовалась снегом вместе с глухарём.
Заворожил лесную он опушку,
Засеребрил дремучий лес.
Взял он снежную толкушку
И подбросил до небес.
И рассыпалась толкушка,
Полетела белым серебром.
Лишь ворона, как зелёная квакушка,
Всё летала над белым шерстяным ковром.
Ловите каждый миг своего мгновенья.
Ловите сердца стук от томного томленья.
Ловите взгляд, когда любимый рядом.
Ловите вздох, когда его не надо.
Спешите вы, спешите на свиданье.
Любите вы в любовном любованье.
Берите за руку сердечного томленья,
Поймайте вы взгляд и сердца умиленья.
Коснётесь вы губами, и сердце ваше пляшет,
Коснётесь вы руками, и ваше сердце тает.
Глазами вы коснётесь, и будет сердца стук,
Лишь только прикоснётесь, поцелуем рук.
Пусть поцелуй любовного свиданья
Не принесёт вам мук сердечного страданья.
Хочу, чтоб вы любили, не зная сердца мук,
И чтобы не страдали от поцелуев рук.
Но если это будет, страдайте и любите,
Любимую вы ночью в постель вы позовите.
Длинные локоны красивых ресниц,
Карие глазки чёрных десниц.
С яркостью смотрят они на меня.
В этих глазах зажглась ночная звезда.
Пламя пылает, горит страшным костром,
Ресницы сверкают искромётным огнём.
Мне бы эти глаза на ладонь положить,
Чтобы свою яркость мне они могли подарить.
Держу на ладони эти глаза,
Светятся блеском, как сама бирюза.
Я с нежностью к ним прикасаюсь,
От того, что они у меня в ладони, я только летаю.
Затмевают они весь белый свет,
Для них сыграю свой безумный сонет.
Тополя, тополя, молодость уходит,
И с осеннею листвой грусть меня наводит.
В этом шумном городе тополя стоят,
И своей листвою всё они шумят.
Золотится лист под осенним ветром,
Кружится листва, как сама планета.
Опадает лист, золотом горя,
И танцует твист под светом фонаря.
Падает листва, заметает годы,
И прошу я солнца у матушки-природы.
Литра водки на столе, точно вижу — быть беде.
А меня ещё колотит, глотка водки ещё просит.
Голова меня трясёт и под нос стакан суёт.
Водку чисто наливаю и от запаха икаю,
Наливаю, разливаю и слюну свою глотаю.
Мои руки дребезжат, водка бьётся об асфальт.
Припадаю я к асфальту, водку пью, как бормотайку,
И глотаю, словно чайку, обварившись кипятком.
Не подняться мне с асфальта, я лежу, кричу, пою.
Слышу музыку от альта, фортепьянову струну.
Вижу, ангелы летают в белых платьях, в простынях,
И меня они хватают и несут под облака.
Вижу, чёрт сидит на троне, в райских яблоках в садах,
На подушках и в золотой короне, вся корона в пауках.
Машет вилами как саблей, не снести мне головы,
И у чёрта лезут когти, лезут длинные персты.
Я божусь: «О Боже милый!» — и кричу во весь народ,
Но меня Господь не слышит,
чёрт заткнул мне лапой рот.
Я стою и трепыхаюсь, лапу всё хочу сорвать,
И сказать ещё пытаюсь, проклиная его мать.
Но чертина здоровенный держит рот мохнатою рукой,
До того заматерелый, и лягаюсь я ногой.
Тут бесенята подскочили и давай меня вязать.
И ножи поднаточили, и давай меня лизать.
Я лежу, к кресту привязан, черти кружат надо мной.
Развязать себя пытаюсь своею собственной ногой.
Черти лижут мои уши и готовы уже сожрать,
Я им вешаю на уши, что, ребята, хочу я срать.
Черти сразу развязали, посадили в туалет,
И вот они убежали, позабыв стихов буклет.
Видя, нет чертей тут рядом, я рванулся что есть сил,
И бежал, ругал их матом, только Господа просил:
«Ты, Господь мой милосердный, Ты прости меня за всё.
Больше водку пить не буду, даже красное вино».
Я бежал, моляся Богу, черти всё кричали мне,
И пришёл в себя на койке, как пёс сидел я на ремне.
Весь привязан я ремнями к спинке койки и ремни.
Лезут в голову тараканы, и стираю я трусы.
Водка льётся на асфальт, ветер мозги продувает.
Я тогда давай блевать, а меня ещё больше
полоскает.
Проблевался до нутра, тошнота со рвотой вышла.
Я разделся догола, чтоб стояло моё дышло.
Но моё дышло не стоит, все висит на полшестого.
Пусть немного повисит, аж до утреннего звона.
Не жалей меня, не надо.
Всё прошло, как с белых яблонь дым.
Об одном лишь я жалею,
Что не буду больше молодым.
Не роняй свои ты слёзы
С жгучих глаз, прожжённые от слёз.
Лишь весной распустятся берёзы
От дождевых весенних гроз.
И набухнут почки на берёзе,
Выкинет она свою прядь.
Не роняй свои ты слёзы
В мягкую пуховую кровать.
Той слезой меня уж не воротишь
И меня не воскресишь.
Той слезой себя ты топишь,
Лучше ты молитву прошепчи.
Ты не плачь, засохнут слёзы
В мокроте твоих жгучих глаз.
И купи себе ты розы,
И поставь их в множество ты ваз.
Пусть они стоят, слезу твою сбивая,
И ласкают волосы твои.
Я тебя любил! Ты для меня святая.
И для тебя, родная, я жизнь свою сложил.
Волки бьются за добычу, гонят лань в лесную даль,
По замороженному снегу, раскрывая свою пасть.
Обложили, как иголку, в стоге сена чтоб поймать.
Зубы клацают так остро, чтобы мясо разорвать.
Лань петляет между лесом, между лесом и рекой.
И обрыв стоит отвесный над рекою ледяной.
Лань летает, даже скачет, не уйти ей от ножа.
Волки всё искру метают, и стоит в лесу межа.
Волки гонят её к обрыву, где обрыв крутой стоит,
И на льдине в том наросте глыба льда ещё лежит.
Вся заточена под ножик, остриё ещё блестит.
Этой б лани восемь ножек, остриё ещё звенит.
Вот обрыв, и лань взлетает, и над бездной
холодный лёд,
И она к глыбе припадает, и вонзился острый нож.
Закричала она слезами, ноги лёд не достают,
И копытами лёд ломая, волки прыгают и снуют.
Она висит на льдине этой, кровь сочится по ножу.
У ней крокодиловые слёзы, вам сейчас я покажу.
Кровь сочится всё по льдине, копыта мелкие стучат.
Волки прыгают на льдине и зубами всё скрипят.
Рвутся к мясу, к мясу лани, не достать её никак.
Запах крови будоражит, очень хочется им жрать.
Изловчился тут волчара и запрыгнул на неё.
Лань та бедная кричала, я достал своё ружьё.
Пуля быстро прилетела и вонзилась прямо в глаз.
Лань та больше не стонала от волковых
страшных страз.
Разорвали её тело, разорвали на куски.
Себя спасти она сумела, только лёд лежит в крови
Кружится планета,
Кружится шар голубой.
Как красиво бывает летом,
Когда солнце светит над быстрой Невой.
Когда блики воды играют
О гранитный берег Невы,
Словно алмазом сверкают
На поверхности чистой воды.
Чайки летят над водою,
Купаются в чистой воде.
Щука купается в речке,
Гоняя в ней пескарей.
Солнце блестит над Невою,
Купаются в нём купола.
Солнце блестит золотое,
Ярко горят зеркала.
Звонницы громко играют,
Звонко бренчит язык.
Между собой перекликаясь,
Звонко звонит старик.
Солнце осыпало берег
Своим лучезарным лучом.
«Аврора» стоит на приколе,
Смотрит пушкой в окно.
Невский рассыпался в бреге,
Перед чистой, быстрой Невой.
Стрелка упёрлась в берег
Перед быстрой лучезарной рекой.
Ростральных колонн не минует
Солнечный луч фонаря.
Солнце снова зайдёт завтра,
А вместе с ним над Невою — заря.
Школа, школа, первый учитель,
Первый учитель урок мой ведёт.
Первый учитель как телохранитель
За собой меня всё зовёт.
Вот первые буквы, первые цифры,
Первая двойка, у доски я стою.
Как хочу получить я пятерку,
Но домой я двойку несу.
Первая школа, первая парта,
Первый учитель у доски всё стоит.
Первый учитель, как любимая мамка,
Мне с любовью обо всём говорит.
Качка морская качает волну,
По широкому полю, по русской земле я иду.
Рожь раздвигаю грудью своей,
На ветке берёзы поёт соловей.
Жаворонок в небе звонко поёт,
Голубку свою в гнездо он зовёт.
Рожь колыхается золотою волной,
Солнечный луч блестит золотой.
Берёза в поле шумит,
Своею листвой она шелестит.
Ветками она нежно качает,
Соловей свою песнь запевает.
Что ж ты, соловушка, грустно поёшь?
Что ж ты, соловушка, слезу свою жжёшь?
Под грустную песню я рядом сижу,
Под грустную песню тоже реву.
Спой ты мне лучше про весёлую жизнь,
Спой про то, когда был молодым.
Спой про то, как гулял,
Как подруге своей ты изменял,
Как бросил ты её с животом,
Как она сгорела с жарким огнём,
Как угольки её собирали,
Как родители её опознавали,
Тебя корили, иуду,
Отец её точил острую приблуду.
Да ты упорхнул так далеко,
Да к тому же ещё так высоко.
А вот теперь сидишь, слёзы ты роняешь,
Старость свою слезой разгоняешь.
Не помогут тебе слёзы старость развести.
Не помогут стоны болячки отвести.
Вот не бросил бы песню, была бы она с тобой,
И бегал бы мальчишка, такой озорной.
Ветер качает листья,
Рвётся стальная струна.
Сколько в нашей жизни гнили,
Вода — она так холодна.
Холодность чувств не разбудишь,
Если даже будешь водкой топить.
Водкой лишь только разбудишь ненависть,
И матом всех будешь крыть.
Гниль загнивает в чреве,
Там, где находится сердце твоё.
И чтобы не было этой гнили,
Умойся святой ты водой.
Утонуло солнце золотое
За большой широкою рекой.
Зарево играет над рекою
И висит багрянцем над водой.
Он окрасил лес, поляну, речку,
Что бежит за поворот.
Он окрасил белую берёзу,
Что стоит прямо у ворот.
Он окрасил красную рябину,
Гроздья, что на ветках так висят.
Он окрасил красную калину,
Где ягоды меж собою шелестят.
А малину, что цвела тут рядом,
Он взял, окрасил в красный цвет,
И теперь цветёт она за оградой
И не увидит больше солнца свет.
Утро туманное, утро седое,
Завтра проснёмся мы вместе с тобою.
Первая встреча, последняя встреча,
От удивленья потеряешь дар речи.
Встану я утром, с утра спозаранку,
Тебя обматерю, такую засранку.
Что ж ты лежишь,
Лежишь, не подмывшись?
Что же ты лежишь,
Простынею укрывшись?
Быстро вскочила, подмылась, зараза,
И чтоб крышку закрыла за собой унитаза!
Знаю, ты гадишь зловонно, злочахло.
Фу — пошла вонь, надо ж, запахло!
Скорей открывай балконные двери,
Запах несётся быстрее метели.
Кошка и то убежала с балкона,
Гадишь ты, словно как большая корова.
Унитаз даже не смог проглотить
Всё, что с утра ты смогла навалить.
Вот стою, душем смываю ошмётки,
Запах разъел шерсть даже у кошки.
Делаю вздох последний раз,
Падаю прямо, прямо в унитаз.
Пышные груди лежат на снегу,
К ним я губами сейчас припаду.
Каждый сосок готов целовать,
Каждую грудь готов я лизать.
Отдавать им свою теплоту,
Нежность, ласку, свою чистоту.
Каждую родинку готов целовать,
От восторга такого лишь только визжать.
На руки брать и сосок тот сосать
И, как от радости детской, готов верещать.
Карета едет вдоль опушки.
Спешу, любимая, я к вам.
И белка скачет вдоль опушки,
Прячет шишки в тайниках.
Еду я в лесу я тёмном,
И просвета не видать.
И в лесу к тому же в тёмном
Мне приходится кричать.
Я кричу, зову вас: «Тома!»
Но вы молчите как всегда.
И у меня началась по вас истома,
А в реке бежит вода.
Еду я уже с неделю
Из Петербурга я в Москву.
И ломаются качели,
И в одной я глушу тоску.
Третий день сижу в сторожке,
Кузнеца мне не найти.
И я гляжу еще в окошко,
И гляжу я на часы.
Тот кузнец, паршивец этот,
Водку жрёт уж третий день.
И не сделать мне качели,
И сажусь теперь на пень.
Заходил к нему на буднях:
«Милый барин, извиняй, —
Говорил. — У меня на буднях
Умерла моя жена.
Вот и пью теперь я с горя.
Кто спечёт теперь мне хлеб?
Кто мне сварит самогона
И нальёт мне на обед?
Кто поправит мне подушку,
Когда больной лежу я на печи?
Кто подаст теперь мне кружку
И молиться будет у свечи?»
Зарыдал кузнец тот пьяный,
Плечи сразу затряслись.
И упал на стол он пьяный,
Сразу на бок повалясь.
И ушёл, его жалея,
Но в душе я матерясь:
«Чтобы завтра сделал мне карету,
А то будешь на себя пенять!»
Утро меня застало:
Железа стук, кареты звон.
И утром меня подняло,
Соловьём поющий клён.
Тот кузнец до обеда что-то делал,
Всё стучал и всё пилил,
Но качели всё же сделал
И качели смастерил.
И вот трясусь теперь в дороге,
Спешу, любимая, я к вам,
И привезу цветы вам розы,
И брошу их к твоим ногам.
И опущусь я на колени,
И ваши ноги буду целовать,
И опущусь я на колени,
И ваши руки буду миловать.
И донесу вас до кровати,
Моё желанье так горит,
И лягу с вами я в кровати,
Моё желанье дребезжит.
И покрываю поцелуем
И ваши груди, и сосок,
И с вами мы уже рисуем,
Своими губами закрываю ваш роток.
Вы вся в истоме напряженья
И напрягли свой пышный стан,
И пошла голова у вас в круженье,
И стал он словно барабан.
Вы закричали, застонали,
Ногтями раздирая грудь мою,
И вы ещё сильней кричали,
Когда желание воткнул.
А после мы упали разом
И слово не могли сказать,
И вы тогда мне зашептали
И стали руки целовать.
Вы говорили,
Что с вами такое впервые,
До этого не было впредь.
Колосья стоят наливные,
И песню поёт соловей.
Свечи горят надо мною,
Туш играет оркестр.
Как я хочу, чтобы вы были со мною,
Но нет свободных тут мест.
Рядом сидят тут павы,
Княжны, да ещё господа.
Рядом стоят солдаты,
Лакеи смотрят в глаза.
Меня приглашают на танец
Кавалеры разных мастей.
Меня приглашал сам иностранец,
Отдавая честь, козырей.
Но я сижу одиноко,
Веер крутился в руках.
Грудь моя обнажена,
Бриллианты на ней блестят.
Колье висит, сверкает,
Алмазы играют огнём.
Серьги в ушах сверкают,
Горят лучезарным костром.
Бархатное платье сползает
С плеч до самых досок.
Пол от лака сверкает
До туфель танцующих ног.
Локоны висят, распустившись,
Укрыли мой стан голубой.
Крестик на грудь свисает,
Маленький такой, золотой.
Жду я вас, когда подъедет карета,
Когда выйдете вы из неё,
И как стрелой ко мне примчитесь,
Из арбалета натянутой тетивой.
И вам ответив реверансом
И поцелуем нежный взгляд,
И руки наши свяжем в танце,
И будет блеск лучистых глаз.
И с вами мы пойдём по кругу,
И платье будет шелестеть.
И будем мы порхать в центре зала,
И локоны мои будут только звенеть.
И у меня серьга упала,
И вы сказали: «Вам я подниму».
И вы меня поцеловали в мочку,
И я серёжку приколю.
Вы предложили ночку с вами скоротать,
Пощечиной вас тут же одарила,
Сказала я: «Какой нахал!»
Поверьте мне, я тогда сглупила,
И после этого вас поцеловав
И взглядом вас я одарила.
И голубь на крыше ворковал,
Но вы обиду затаили,
И в этот вечер не пришли.
И от меня вы молча уходили,
И вы тогда в кабак зашли
И учинили пьяну драку,
Достали стул из-под стола,
И в этой самой пьяной драке
Вам нож всадили из-за угла.
Вас увезли тогда в палату,
Бинты укрыли всю постель.
Я прибежала к вам в халате.
На улице вам пела свиристель.
Все ночи с вами проводила
И всё доктора звала,
И днём домой я уходила,
И слеза меня брала.
Потом пошли вы на поправку,
Румянец вырос на щеке.
Убрав из-под себя подставку,
Вы предложили сесть к себе.
И я охотно согласилась,
Вы взяли за руку меня,
И потом на вас молилась,
Выбрав хорошего себе я скакуна.
И я скакала очень долго,
Мой конь стал уж приседать,
Под нами всё скрипела койка,
Его давай я целовать.
Стояла рядом ваша мойка.
Соседи наши по палате,
Они смотрели на часы.
И доктор к нам зашёл в халате,
Принёс он вам свои трусы.
И вместе вы со мной ушли.
Тот день в больнице
Запомню я надолго.
Сейчас я жду от вас цветы.
Вот вы стоите у могилы,
И слёзы капают из глаз.
И в вашем сердце нет такой святыни
В жемчужинах нежных страз.
Стою я рядом у святыни,
Могилы смотрят на меня.
В глазах я ваших не вижу укоризны,
И по щеке у вас бежит слеза.
Зачем напрасно слёзы льёте
И причитаете в надрыв?
Своего мужа не любили
Или у вас такой порыв?
Ему вы всё время изменяли
В саду ночном на сеновале,
И даже умудрились на бале-карнавале,
Когда передо мной стояли, сзади.
На берегу, когда все мы отдыхали,
И снова сзади вы ко мне лежали.
Я погружался в ваше тело.
Оно стонало, оно хотело.
Руками грызли вы песок,
Что не могли открыть роток.
Нельзя было вам кричать,
А точно так же и стонать.
Ваш муж мог тогда проснуться,
И мне б пришлось тогда заткнуться.
Но вы держались до конца,
Как та блудливая овца.
И только всё у вас в груди стонало,
И в животе у вас мычало.
Ваш муж ушёл в страну другую,
Его уж больше не вернёшь.
И голову его седую
Не замочит её дождь.
Он там парит над облаками
И свысока глядит на нас.
И на своём он пьедестале,
Наверно, думает о вас.
О, лунная ты ночь, очей очарованье!
И месяц скрылся прочь от чудного свиданья.
И звёзды рассеялись в кромешной тёмной мгле.
Туман ещё стелился в небесной синеве.
И ветер заунывный как костёр потух.
На жёрдочке спросонья плевался всё петух.
Речка серебристая под луной блестит,
Серебром покрылася и землю серебрит.
И роса стеклянная, капая с травы,
Землю орошает, чтоб цвели цветы.
Солнце пробудилось от ночного сна,
И заря повисла как новая звезда.
Разными огнями по небу разбрелась,
Разными цветами по небу расплылась.
И петух спросонья, стал он голосить.
И цыпленок маленький у него спросил:
«Отчего поёшь ты, дедушка петух?
Отчего горланишь с утра ты поутру?» —
«Видишь, просыпается красная весна,
Солнце улыбается, и встаёт заря».
Звёзды блещут над водой, месяц светит над рекой.
И костёр вдали пылает, сердце девичье сгорает.
Любит парня одного сердце девичье её.
Парень тот с другой гуляет, и целует, и ласкает,
За руку её берёт, соловьём ещё поёт.
Разливает трели напевные и весёлые, смешные.
Но не знает дивчина та, что у него появится
новая звезда,
И сердце её будет гореть, а парень с другой ляжет
в постель.
Я вам пишу, час третий ночи,
И всё сижу я у окна.
В груди моей одни тревоги,
И всё горит моя свеча.
Лампада тихо затлевает,
И всё стоит иконостас.
Свеча моя уж догорает,
И мышь пролезла в тайный лаз.
Мой милый друг, я жду ответа.
И не дождавшись, я пишу.
Уже запряжена карета,
На ваш ответ я поспешу.
Я хочу, чтоб вы скорей прислали
Моё желанное письмо,
И чтоб вы им меня околдовали,
И мне от этого было весело.
Чтоб я от радости смеялась
И песни пела до утра,
И чтоб от письма ещё плясала,
И со мной скакала алая заря.
Но вы не пишете, не шлёте мне ответа,
И оттого тревога у меня в груди.
Уже распряжена карета,
И лошади стоят на задворках позади.
Пришлите, друг, пришлите строчку,
И я уеду к вам в Москву.
И на этом с вами мы поставим точку
И разольём в Москве тоску.
Деревня моя, деревня родная,
Как скучаю я без тебя!
Уехал давно из любимого края.
Как ты теперь, сторона, без меня?
Изба моя давно покосилась,
Забор мой лежит на траве.
Крыльцо на пороге давно износилось,
Мышь бегает где-то в избе.
Берёзка, у крыльца что стояла,
Ветками гладит крышу избы.
Когда-то она в траве утопала,
А теперь она выше трубы.
Колодец у дома давно провалился,
Один лишь журавль стоит у избы.
За сторонку свою я помолился,
И плакать мне не хватает слезы.
Мама моя давно на погосте,
Отец ещё раньше ушёл.
Надо бы к ним зайти бы в гости,
Пока сам туда не пошёл.
Я далеко от любимого края,
В городе заводы, машины снуют.
Мне бы глазком взглянуть на Отчизну,
Да городские дела не дают.
Чудна ночь, и звёзды дарят
нам свой безумный яркий свет.
Когда меня не станет, они точно так же
будут бросать свой цвет.
И луна, слегка касаясь своим лучом в моё стекло,
И под звёздами качаясь, заглядывая в моё окно,
Нового для себя она там ничего не увидит,
Я точно так же буду спать с чужой женой,
И водку пить, и гладить тело
своею собственной рукой.
И пусть та женщина — она чужая,
но ей всего себя отдам.
И пусть та женщина рябая,
но с ней лягу я в кровать.
Пусть она меня запомнит,
как Валерка Брошь снимал с неё трусы,
Как раздевал её, пусть это помнит,
и как ласкал её пышные усы.
Пусть она ещё запомнит мои губы, нежный взгляд.
Пусть она ещё запомнит, как называл её:
«Моя ты блядь».
А волосы свои слегка седые
я погружу с вымпелом своим,
И чёрные усы её хмельные
сольются с вымпелом хмельным.
Её грудь заколосится, соски набухнут от любви,
Во мне она сразу растворится и скажет:
«Снова позови».
Вы очень часто говорили,
Что вы меня одну любили,
А сами бегали вы к ней,
К соседке-вдовушке моей.
Она вас чаем угощала,
Да и побольше наливала,
Варенья в чашки насыпала
И варенья в чашку подливала.
И свечку жгли вы до утра,
Пока не просыпалася заря.
И вот теперь передо мной сидите
И обо всём мне это говорите.
Мне неприятно это слушать,
Готова вас я разорвать и ненавидеть.
Но я сижу, смотрю на вас и слушаю
Придуманный вами тут рассказ.
Вы говорили, что вас там обманули,
Что просто-напросто воспользовались судьбой,
Что в авантюру эту вас втянули
И что хотите быть теперь со мной.
Вы надеялись, что в это я поверю,
Что вас впущу к своим ногам,
И вы, подобно злому зверю,
Броситесь к моим рукам
И целовать их будете до изнеможенья,
И ноги готовы вы лизать.
И у меня нет никакого сомненья,
Что вы рассчитывали,
Что буду с вами на койке я лежать.
Но вы глубоко просчитались,
Я водку пью за поворот.
И вы, наверное, считали,
Что полюбить меня сможет какой-нибудь урод.
Я не вдова, и слава богу,
Мужчин отметаю я метлой.
И больше вас не подпущу к порогу
Даже в мороз студеный и весной.
Я овдовел, когда мне было двадцать,
когда во мне кипела кровь.
С женой я не успел тогда познаться,
во мне бурлила моя любовь.
Мы с ней венчались, в браке мы законном,
и с ней стояли у алтаря,
И хор мы слушали церковный,
и звонница стояла у креста.
И батюшка пел нам «Аллилуйя»,
и крест церковный любовал.
И я познал в любви обильной,
когда Наталью целовал,
Восторга до самоблаженства,
до головокруженья головы,
И я познал любви блаженство,
и ей об этом говорил.
Она показала все приёмы
блаженства ласки и любви,
И сквозь оконные проёмы
дарил ей с нежностью цветы.
Когда оставались с нею ночью,
мы с ней во тьме наедине,
И ласкал её груди и бородавку на лобке,
Она обнимала меня губами,
дарила жаркий поцелуй,
И от неё я был в экстазе,
и говорила: «Свой вымпел суй».
Я захлебнулся от восторга,
кричал, стонал как зверь,
Что от моего восторга упала
в спальне даже дверь.
Но вот её теперь не стало,
Господь её к Себе прибрал.
Как в жизни мне совсем немного надо —
Чтоб я Наталью снова увидал.
Вышел месяц на поляну, поливает лунный свет.
Снег лежит на той поляне и сверкает белый след.
Ели лапы распушили, и лежит на лапах снег.
Они снег заворожили, от мороза идёт треск.
Снег осыпал все иголки, он осыпал зимний лес,
И бегут по снегу волки, и идёт из глаз их блеск.
Заяц спрятался под ёлкой, снег накрыл
большую ель,
В его шерсть впилась иголка, сидит на ветке
свиристель.
Белка спряталась в зимовье, спит она в своём дупле.
Хорошо в лесу зимою, снег растает по весне.
Осыпала осень листвою берёзы белую прядь.
Хочу влюбляться весною,
но не в какую-то дешёвую блядь.
Хочу влюбляться в берёзу, которая в поле стоит.
Хочу влюбляться в рябину,
которая листвой шелестит.
Раскинет она свои ветки в широкой постели моей,
И песни петь будет в клетке
голосистый мой соловей.
Звёзды в окно заглянут, месяц мне подмигнёт.
Сильней целовать её стану
в пышный большой её рот.
Месяц осветит жилище, койку большую мою,
А я ласкаю её хранилище, слово «люблю» шепчу.
Месяц освещает груди, подглядывает всё за мной.
А я словно ласкаю пудинг и говорю: «Боже мой!»
Минует ночь быстротечно, как в речке бежит вода.
Надену ей колечко и скажу: «Ты моя навсегда».
Звенит роса золотая, под солнцем сверкает, блестя.
Трава росу на землю роняет, и бьётся об землю,
звеня.
Сверкает лучом лучезарным под солнцем
поющая трель.
Сверкает она блеском алмазным, с травы стекает
капель.
Играет она радугой солнца, цветом ещё янтаря.
Падает слеза золотая, в реке серебрится вода.
Солнце освещает реку и воду в ней золотит,
И вижу я дно речное, и дно под солнцем блестит.
Освещает солнце золотую осень.
Кроны на деревьях золотом глядят.
Листья с дерева на землю опадают,
Кружатся волчком, с веток всё летят.
Золотой листочек с земли я поднимаю
И себе веночек я себе плету.
И закружится осень золотой листвою,
У осени счастья я себе прошу.
Серебрится проседь горькою слезою,
Запорошит ели белой пеленой.
Годы мои промчались с белой листвою,
И покрылись они белой сединой.
Осень золотистая, жёлтый лист слетает,
Серый дождь стучит градиной дождя.
Старость моя давно уж увядает,
И считает она дни календаря.
Годы молодые давно уж пролетели,
С моею сединою всё они летят.
С жёлтою листвою годы улетели
И теперь на ветках всё они висят.
Весна, капель полна ручьями,
Бежит по снегу алый снег.
Моя весна полна грехами,
И наступил мой греховодный бег.
Весной берёзы оголились
И груди носят нараспах.
И мы с берёзой торопились,
И с нею мы вошли в экстаз.
Берёзы сами предлагают,
Чтоб я ложился под забор.
Себе трусы они снимают,
И в этом видят они толк.
Грешу я с ними без сожаленья,
И мне не жалко их ничуть.
Ведь от весеннего мгновенья
Распирает даже грудь.
Без ласк, без всякого томного томленья
Пронизываю её тело своей иглой,
И нет никакого у меня сомненья,
Что завтра будет штопать её другой.
Осень осенняя листву всё срывает.
Грязные лужи дождь собирает.
Ворона сидит на осенней листве,
Сорока готовится к холодной зиме.
Ветер срывает листву,
Гонит холодную к порогу зиму.
Водку пью, самогон.
И зима ложится на землю,
Словно офицерский погон.
Люблю я круглую попку,
Лизать её языком.
Я имею такую сноровку
Ласкать её даже рукой.
Шевелится круглая попка,
От нежности ласк дребезжит.
Качается круглая попка,
И от радости она всё визжит.
Поохает, поахает попка,
Глазами своими блестя.
Я знаю, у ней есть тропинка,
Приведёт она к счастью меня.
Засну я ночью с попкой,
Тропку покажет мне,
И с душевной своей ложбинкой
Тайну откроет во тьме.
Мы все такие разные, с характером своим.
Ищем себя в галактике, ищем и глядим,
Где же наши звёзды, в созвездии каком?
Где же наши звёзды? Может, за окном?
Вот звёздочка сорвалась, по небу всё летит.
С любимым целовалась, теперь домой спешит.
А звёздочка другая её снова будет ждать,
И крылья надевает, чтоб снова с ней летать.
Не жалей меня, не надо,
Всё прошло, как с белых яблонь дым.
Об одном лишь я жалею,
Что не буду больше молодым.
Всё прошло, и я старею,
Проседь лежит на волосах.
И от этого я не молодею,
Лишь морщины вижу на глазах.
Мои годы промчались безвозвратно,
И слетает с яблонь дым.
Не вернуть годы мои обратно,
И хожу уже седым.
Пусть мне вспомнится время молодое,
Когда я бегал босиком.
Было время удалое,
И подглядывал за девицами одним глазком.
Пусть мне вспомнится, как бегал за девчонкой,
Как целовался с ней взасос,
И как её глаза блестели,
как на берёзе медный купорос.
Пусть мне вспомнится, как целовал её груди,
Как шептала слово «да»,
Как раздвинул её ноги,
Закипела в реке вода.
Но годы промчались, промчались безвозвратно,
И соловей мой больше не поёт.
Не возвернуть годы мне обратно,
Лишь старость дряхлая меня клюёт.
Вчера я видел берёзку и нежно её целовал.
Не какую-то ёлку, а любовью своей миловал.
Нежно губами касался, обжёг поцелуем своим.
И с губами её целовался, и как пиявка к губам
я прилип.
Губы её задышали, реснички прикрыли глаза.
Она равновесие искала, на плече моём лежала рука.
Встреча была недолгой, рассеялась словно дым.
Она ушла потихоньку, словно в тумане камыш.
Иволга что-то пела, грустную песню свою.
В болоте она осела, а я соловьём всё пою.
Берёзка моя упорхнула,
Но я знаю, сердце оставил у ней.
Она мне слегка подмигнула,
И буду ждать от неё я новых вестей.
Летят журавли, в небе курлычут,
Зовут меня они за собой.
Крыльями машут, меня они кличут,
Машу в ответ им своей рукой.
Я провожаю их своими глазами
И провожаю слезой.
Бегу я за ними своими ногами
И упираюсь деревянной клюкой.
Несутся они в даль голубую
И скрылись за небесную даль.
Давно я не видел маму родную
И ей приготовил пуховую шаль.
Вот только не знаю, когда маму увижу,
Когда, седую, её обниму,
Когда морщинки её расправлю
И своей рукой с лица сниму я слезу.
А журавли всё летят и летят, пролетая,
Курлычут и манят меня.
Мамочка милая, мама родная,
Трудно мне сейчас без тебя.
Как я хочу с тобою обняться,
Проседь поправить твою,
К ногам твоим опускаться
И говорить, как тебя я люблю.
На хрупкие, сгорбленные плечи
Шаль накину свою,
И песню твою колыбельную
Тебе тихонько спою.
Зажгу от лампады свечку,
Ладаном запахнет весь дом.
Затоплю тебе, любимая, печку,
Чтоб было тепло тебе в нём.
Помолюсь за тебя, родная,
И у Господа буду просить.
Ты у меня одна такая,
И у Господа буду молить,
Чтоб жила ты у меня подольше,
Жила ты целый век,
И чтоб любовь моя над тобою вилась
И ты не знала бед.
Я любимого тресну, пусть поёт соловьём.
Пусть споёт мне чудесную песню,
не только ночью, но и днём.
Пусть передо мною пляшет, на цыпочки встаёт,
Пусть передо мною скачет и песни всё поёт.
Если он будет стараться, может, ему и дам.
Но не надо ему волноваться, дам ему и за так.
Но хочется, чтобы он попрыгал
И пел ещё соловьём,
И ножками своими задрыгал,
И своим небольшим петушком.
Умру я от смеха такого, а может, ещё обоссусь,
Но я не видала такого,
и сама перед ним кручусь.