Ветер завывает в холодной квартире,
Дети громко плачут в голодном сортире.
В Ленинграде голод, хлеба нет давно,
Мне б достать бы солод, да сходить в кино.
И мороз трескучий жмётся всё сильней.
Пробирает так, что прямо до костей.
Мне б краюшку хлеба, чтоб голод свой заткнуть.
Наберу я сена, чтоб голод свой уткнуть.
Мне б посыпать солью, чесночком надрать.
И солому я впустую не могу я жрать.
Руки холодеют, нет ещё огня.
С огнём бы целоваться, но дров нет у меня.
Руки коченеют, не могу согнуть,
Только сердце тлеет, дома меня ждут.
Ждёт старушка-мама, покрылась синевой,
От хлебного дурмана стала не живой.
А жена-подруга в кресле всё сидит
И от хлебного духа в угол всё глядит.
Стеклянными глазами смотрит на него.
Дырявые карманы у хлеба моего.
Я иду, качаюсь, кипяток несу.
Вода тут расплескалась, сейчас я упаду.
Правою рукою держусь за ободок,
А левою рукою держусь за котелок.
Меня штормит, качает, от голода трясёт,
Мороз тут добивает, холод всё несёт.
Приношу в квартиру горячий кипяток.
Мне б сходить к сортиру, даже просто впрок,
Но нечем мне жопу даже вытирать
И даже просто нечем в туалете срать.
Сутками не вижу пайку я свою,
На заводе этом силы отдаю.
Снится мама мне родная, хлеб несёт она.
Я ломаю корку края, и течёт слюна.
И краюшку хлеба я жую во сне,
И бегу я с хлебом, словно по воде.
И размахиваю хлебом, и пытаюсь встать,
И в углу стоит под сеном старая кровать.
Просыпаюсь с хлебным вкусом, рот с забит слюной.
И стучу своим я зубом, как старою киркой.
Еле поднимаюсь, ноги шевелю,
Глазами просыпаюсь и чувствую слезу.
На работу снова надо мне идти.
Мне бы корку хлеба, чтоб до неё дойти.
Силы покидают, валюсь я на кровать
И снится мне родная, мне родная мать.