ПРИЕЗД В ДЕРЕВНЮ

Опять я тёплой грустью болен.
И от овсяного костра,
И от звука колоколен
Невольно крестится рука.
Везёт повозка прямо к дому,
И на шлее сидит оса.
Везёт меня к моему порогу,
Где я увижу мать, отца.
Извозчик песню запевает
И песню грустную поёт.
На песне тихо замолкает
И всякий бред потом несёт.
Мы ехали по полю молча,
Кругом сады и рожь цвела.
Но тут у нас началася толча
И поднялася суета.
Тут колесо у нас застряло
И в колее который час.
И молния над нами грохотала,
Не могли сдвинуть тарантас.
Ну, слава богу, обошлося,
Телега вышла с колеи.
И дождь по нам ещё прошёлся,
И провожал всё до двери.
Мать хлопотала возле печки,
Меня с надеждой всё ждала,
И обнимала на крылечке,
С щеки её текла слеза.
Отец мой хмурил только брови,
Не смог себе слезу сдержать.
«Да, Сергунька, попил ты крови!
Не надо было из дома уезжать».
Но я вернулся в дом родимый.
Иконы смотрят на меня.
И взгляд икон такой неуловимый,
Как будто нет на мне креста.
Сидим мы молча, водку хлещем,
И всё глядим на образа.
«Давай, Сергунька, мы тебя полечим.
Растопим баньку, где река».
От баньки я не отказался.
Давно себе не парил зад.
Отец мой старенький старался,
Чему, конечно, был очень рад.
Распарил веник берестовый,
Из можжевельника ещё,
И приготовил он дубовый,
Подбросил пару хорошо.
Дымится банька, пахнет дымом,
В ковше налит вкуснейший квас.
Пар валит даже коромыслом,
В парной уже не первый час.
Разбередила душу банька,
Навеяла на меня тоску.
Полотенце принесла маманька
И попила со мной кваску.
А над крыльцом уж звёзды светят,
И месяц канул в облака,
И я тогда ещё приметил,
Что к водке тянется рука.
Под эту баньку грех не выпить,
Давно не парился вот так.
И загляделся серой выпью
На багровый я закат.
Кругом заря благоухала
И распускала лепестки.
Она даже охала, махала
На свежевырубленные пеньки.
Я загляделся на природу
И на закат, что вдоль реки.
В такую безветренную погоду
Спешили в дом все муравьи.
На небе звёзды всё мерцали,
И под крыльцом сверчок запел.
И петухи в траве искали
Того, кто их похлёбку съел.
В саду сирень благоухала,
И запах шёл всё вдоль реки.
И выдра всё в воде искала
Ракушек возле у воды.
И я пошёл, покачиваясь, к дому.
Тут от реки шагов сто пять.
И постелил себе солому
И стал спокойно засыпать.
А утром полная десница,
Петух горланит свет зари,
А мне ещё чего-то снится,
Глаза клюют мне петухи.
Заря тихонечко вставала,
Будила всех своим лучом
И росою поливала,
И родниковым всё ключом.
А утром гомон — птицу режут,
Готовят с птицы вкусный борщ.
И гости разные наедут
И скажут мне: «Серёжка!» — тож.
Кричит нерезаная птица,
Кричит петух, что на санях.
Болит у отца всё поясница,
Наседка то, что на снастях.
Развеселил меня этот гомон,
И вспомнил детство я своё.
Тогда был совсем я молод
И вышел в поле, взяв ружьё.
Тропинка та давно забылась,
Я бегал к девушке к одной.
Она всё время торопилась,
Стеснялась быть всегда со мной.
Я шёл тропинкой, роща шепчет,
И соловей ещё поёт,
И что-то там ещё лепечет.
Девчонка та всё там живёт.
И вот тропинка оборвалась,
Передо мной знакомый дом.
Девчонка та уж не стеснялась,
Меня увидев за окном.
Она махала мне рукою,
Кричала что-то невпопад.
Мыла окна она водою,
Вода стекала словно град.
Меня заметив, постройнела,
Прибрала волос за платком.
Она недурно похорошела,
Сидя с улыбкой под окном.
И, подойдя я к ней с улыбкой,
Отвесил ей свой реверанс.
Она с улыбкой даже пылкой:
«Давно не видела я вас.
А помните, вы ко мне ходили
И приносили мне цветы.
Конфетами меня вы угостили
И уносились вы в мечты.
Теперь вы вояка бравый
И на деревне первый муж.
Вас заберут сейчас в солдаты,
И музыканты сыграют туш». —
«Я б разбежался бы в солдаты.
Поверьте, там уже бывал.
И был солдатом даже бравым,
С себя нашивки я сдирал.
Война, кровопролитье
И стоны, крик, повсюду вши.
И приходилось мне молиться
За эти ломаные гроши.
И я ушёл из поля боя,
Решил, это не для меня.
Не выйдет из меня героя
На злобу нынешнего дня». —
«Так вас, наверно, уже ищут
И посадят вас в тюрьму». —
«Там, где ищут, ветер свищет
И справляют там нужду.
Кому нужны сейчас солдаты?
Революция только впереди.
Да и услышите вы только маты
Да мужицкие плевки». —
«С вами спорить я не буду.
Вы, наверное, правы.
И этот спор скорее я забуду,
Когда уйдёте только вы». —
«Но сегодня я в деревне
И перед вашим взором я стою.
Откройте мне скорее двери,
А то возьму тогда, уйду».
Меня она в гости пригласила,
Накрыла стол и самовар.
Меня чаем напоила
С душицей, прямо как отвар.
«А помните, Сергей, весною
Руку просили у меня весной?
Но вы уехали зимою,
Не попрощались вы со мной.
Теперь вы господин великий,
Вас знает стар и млад.
И вы стали терпеливей,
Пройдя множество преград.
Теперь на меня вы не взглянете
И не предложите мне своей руки.
Меня вы замуж не возьмёте,
Вам это будет не с руки.
Я слышала, вы хулиган, задира,
И женщины для вас полное дерьмо.
Пьёте вы всегда мадеру
И всякое сладкое красное вино.
Но люди мы неприхотливые,
Мы пьём наливочку и даже самогон,
И на слова всегда словоохотливые,
И передайте родителям поклон».
И мы ушли в воспоминанья,
Как мы ходили за руку к реке,
И вспоминали моё признанье
Под луной и на заре.
И разговор у нас не клеился,
И понял я, что мне пора идти.
И месяц над окном уже повесился.
Пообещал я к ней ещё зайти.
Мама моя вся разволновалась,
Не знала, куда идти, куда бежать.
За сына своего она боялась,
Что сын ушёл в гости натощак.
«Поешь, сынок, куриного отвара,
И куличей с чаем ты поешь.
Такого сытного навара
Нигде не сможешь ты поесть.
В городе не так готовят,
Готовят там наспех, кое-как.
И если даже приготовят,
То еды хватает на черпак.
Наешься, мой сынок, ты вдоволь,
Чтоб смог жирок свой отложить.
Сосед наш, помнишь, коваль,
Приказал нам долго жить.
Страда началась, и сенокос начался.
К девчонке той давно не заходил?»
Маманя спрашивала: «Ты, чай, с нею поругался?
А то б сходил и рыбой угостил.
А то лежит и просто пропадает,
Навялено немало штук.
Она сидит там, под окном гадает,
А может, ждёт ещё в окошко стук». —
«Зайду намедни как-нибудь, родная,
И принесу я ворох ей цветов.
Ну, а пока идёт страда, маманя,
Пускай меня согреет тёплый ветерок».
Кошу траву, трава ложится ровно, плавно,
И ветерок обдувает грудь мою.
Конечно, было бы очень славно,
Чтоб девчонка показала грудь свою.
Коса моя давно уже в зените,
И пот струится под лобком.
Мать принесла еды в корзине,
И хлеб был вкусным куличом.
Страда прошла, и сено в копнах,
И на полях стоят стога.
И сколько тел прошло здесь потных,
Об этом знают только небеса.
Мы сено давно заскирдовали,
И сеновал сеном был забит.
И самогоном сено обмывали,
И даже на поля его пролил.
Мать моя старушка:
«К девчонке сходи ты, наконец.
Может, ей постелешь подушку,
И тогда свадьбе быть венец».
Не стал разочаровывать старушку,
Сказал: «Схожу завтра поутру».
Налил себе самогона кружку
И дал пинка под зад я петуху.
Рассвет будил меня очень осторожно,
Будил лучом на призрачной звезде.
И от вчерашней пьянки было тошно,
Что захотелось искупаться мне в реке.
Река текла заботливо и мило,
Раскинула передо мной песочный пляж.
Луна смотрела в реку лишь уныло,
И месяц для неё был сложно паж.
Я искупался и взбодрился в речке.
Вода как парное молоко.
Взбежал быстро на крылечко
И выпил приготовленное мамой молоко.
Пошёл в гости снова к той девчонке,
Месяц её как не видал.
На тропинке стояли две сосёнки,
И заяц мимо взял и пробежал.
А тропинка по лесу всё вьётся
Вдоль оврага и плюща.
На поляне где-то оборвётся
У оврага сразу, у ключа.
У колодца встретил я девчонку,
На коромысле вёдра, полные водой,
И по старой памяти полез к ней под юбчонку,
Она отодвинула меня уверенной рукой.
«Я, Сергей, не та, как прежде.
Нет во мне запала и огня.
Не хочу я быть невежей.
Вы держитесь подальше от меня».
И ушёл я, даже не жалея,
Не себя, девчонку ту с косой.
Только кулаки мои белели,
Когда шёл под золотой луной.
Ну а вскоре из дому уехал,
Попрощался с матерью родной.
Знал я, больше не приеду
И оплачу её солёной слезой.